Ледяной взгляд, лишённый жизни, безжалостно следил за младшим братом, выхватывая каждое движение, каждый вздох, намереваясь увидеть в нем хоть толику чего-то нового. Когда Учиха-старший сократил дистанцию до роковых четырёх метров, тот наконец повернулся к нему лицом, демонстрируя новый узор проклятых глаз - Мангекьё Шаринган. Будто бы время застыло - с последней их встречи изменилось все.

"Так вот как ты выбрал путь мести...."

Ярость, черная и бездонная, что растет в геометрической прогрессии, разъедая детское сознание Учиха-младшего, затягивая в пучину тьмы и страдания. "Так и есть.." - пронеслось в голове с горькой ясностью.

Мастер сюрикендзюцу не просто видел, он ощущал эту ненависть. Она пульсировала в воздухе и обжигала кожу, причиняя боль безмолвной маске Итачи, его собственное сердце ныло тупой болью в осознании того, что до него уже нельзя было дотянуться. Итачи лишь холодно и рассудительно констатировал этот факт - ещё тогда, во время разговора с Шимурой, он понял, что в клане зреет беспощадный и кровавый бунт. И если не остановить его сейчас, именно единокровный возглавит этот поток ярости, сметая всё, ради чего Итачи ежедневно проливает кровь. 

Отточенная до безупречности неподвижность и без эмоциональность, как и всегда, сильно раздражала Саске, выворачивая всю его душу наизнанку, демонстрируя окружающим насколько жесток он по отношению к тем, кто так сильно его любит и ценит. Итачи ждал, когда лопнет последняя цепь и накопившаяся злоба хлынет наружу, выражаясь в привычном для всех возмездии. Холодные как сталь пальцы незаметно сжались в кулак, позволив тьме поглотить его.

"Предсказуемо", - констатировал про себя Итачи, всматриваясь в совершенно новые глаза родного брата, в его собственной груди не дрогнуло ни единой струны, перед яростью младшего. Прозвучавшие слова как и ранее, должны были уколоть или ранить, но в ответ последовало лишь лёгкое отвращение.

- Ты всё ещё недостоин даже моего взгляда, - произнес Итачи, специально, поворачиваясь к младшему брата полуоборотом, - Одних твоих эмоций недостаточно. Когда научишься хотя бы стоять, не трясясь от злости, я буду готов вернуться к этому разговору, - последовала короткая пауза, - И убери эту игрушку, - прозвучал голос полный ледяного презрения, - Или ты боишься? - последний взгляд лишенный всякого интереса, скользнул по наивным глазам младшего, прежде чем Итачи окончательно отвернулся.

Когда младший брат поспешно отступил, унося с собой все свои удобные игрушки, пространство вокруг будто бы сжалось, возвращая Итачи в привычную реальность. "Телепортация?", - скользнула логичная мысль. Его взгляд мгновенно проанализировал природу способностей таинственной незнакомки. "Ни вспышки пепла, ни искажения пространства - лишь неестественная плавность перемещения", Итачи не моргнул, он запомнил даже печать, что поспешно сложила веероносец. Губы искривились в полуулыбку. Итачи уже знал слабые места.

Пока между ними разворачивался этот бессмысленный спектакль, в зал вошли незнакомые лица, те которых старший видел впервые, отчего это не вызвало в нём ни капли интереса. И лишь только один силуэт заставил его холодное выражение слегка смягчиться - Фугаку Учиха.

Привычно и наигранно Итачи почтительно склонил голову перед вошедшим в храм Отцом. Плавным жестом он отступил в сторону, давая отцу всю полноту места в центре событий.

- Отец...- прозвучал четкий и тихий голос, наполненный сдержанным уважением. Однако прежде чем он смог продолжить, резкий звук шагов разрезал тишину, заставляя того перевести свой острый взгляд в направление источника. 

Им оказался незнакомец, вошедший следом за всеми остальными невзрачными Учиха, он замер в эпицентре зала, бросив одно единственно слово, после которого воцарилась глухая пауза. Чего он хотел добиться не знал никто. В зале повисла такая знакомая картина, где каждый из клана Учиха, словно актер в плохой пьесе, разыгрывал свой спектакль высокомерия. Одни язвительно ухмылялись в надежде хоть как-то завладеть вниманием, другие демонстративно перебивали, третьи и вовсе говорили в пустоту, словно их "важное" мнение было самой последней истиной. И только лишь Джину выделялся на этом фоне.

И снова, снова Итачи упустил возможность произнести хотя бы одно слово. В разговор врезался женский голос - холодный и насмешливый. Она твердила о своем, о чем никто из мужчин и подумать не мог. Казалось, что девушка просто издевалась над присутствующими, акцентируя внимание то на себе, то на матери Итачи и Саске, то её и вовсе все это не интересовало. Отец же, по какой-то из причин сразу же открестился от предложения возглавить клан Учиха, что в корне не клеилось с его жаждой руководить.

"Борьба за власть? Или просто очередной театр", - скользнула мысль в сознании Итачи.

- Я согласен с мнением Джину, - успел произнести Итачи, - Если у кого-то есть иные предложения, говорите сейчас или храните молчание вечно. - тишина в зале стала ещё глубже. Казалось, что даже факелы замерли в ожидании. Итачи повернулся, одарив отца лишенными жизни глазами, в них читалось только одно: "Ты должен возглавить клан, не отступай".

Довольно суховатая реакция от Юми немного все же ударила по сердечку, видимо для самой Сарады эта встреча была более радостной, нежели для неё, но это не страшно. Все же за долгое время, которое они не виделись, с её знакомой могло случиться всякое разное.

- Рада, была тебя увидеть, - произнесла почти шепотом куноичи, после чего лишь проводила взглядом две фигуры, которые в мгновение испарились. Видимо это была какая-то странная техника телепортации, но Сараде об этом было не известно, так что однозначного чего-то она не планировала говорить.

Была ещё одна интересная "штука", некоторые представители клана, почти сразу же решили покинуть собрание, которое даже и не началось ещё. Пусть и кто-то новый на место того человечка со странной "аурой" ушел.

"И так, в итоге нас здесь осталось шестеро... и больше ни кого из присутствующих не знаю... разве что того парня, из кабинета Хокаге с подобным моему заданием... и зачем я решила сюда прийти?"

Спросила у самой себя девушка, пока один из представителей клана взял на себя обязанности "тамады".

- Личико смазливое, слова - сильные, но кого ты имел ввиду под "они" - не понятно, - произнесла девушка, ехидно улыбнувшись, она скрестила руки под грудью после чего наигранно подняла свою правую и глянула на свои ноготочки. - Я не частый гость таких собраний, но исходя из твоих слов, дети господина Фугаку стали сильнее его самого, тогда может это заслуга их матери? - она тихо засмеялась, и положила руку, на которую мгновение назад смотрела, себе на щеку. - Если мы будем выбирать под средством выборов, то не думаю, что кто-то будет голосовать за того, кого не знает, как в плане силы, так и в плане "опыта". Но, если это единственный кандидат, то что же, у меня планы иные, возиться с кланом было бы полезно, но не имею желания этим заниматься.

Сарада убрала руку со своей щеки. В глазах куноичи читался явный "интерес", вперемешку с притворной усталостью.

Фугаку молча стоял в углу помещения оглядывая членов клана, вроде бы единого, но такого разрозненого, клан который будто бы разъедало себя самого изнутри, так что даже врагам не пришлось бы приложить усилий, что бы его уничтожить

Вдруг Фугаку уловил слова от Мрачного парня стоящего в другом конце помещения и с удивлением посмотрел на него

-Я? Я не считаю что достоин этой чести, но если такой будет воля большинства присутствующих в этом помещении, то я с гордостью приму этот титул и сделаю все что в моих силах, что бы добиться процветнания нашего клана

После сего сказанного Фугаку обратно отошел в тень, туда куда свет факела не доходил образуя в угле темное пространство

"Джину, этот юноша, очень редко его вижу, но когда бы я его не встретил, от него постоянно веет тьмой и мрачностью, будто бы она неотъемлемая часть его самого"

Подумал про себя Фугаку смотря из тени на парня

Сколько Джину не пытался привыкнуть к окружению других представителей своего клана - всё было безуспешным. Тот, кто с самого детства был изгоем из-за своего отца - так в глубине души и оставался им. Израненная душа и проклятые глаза что несли внутри себя боль утраты лишь молча осматривали всех присутствующих в этих стенах. Кто-то - прибывал на это нежеланное собрание, другие же - ожидаемо спешили удалиться, в числе которых также была и Юми. Брюнет не стал отвечать её словам, лишь дела легкий кивок навстречу и провожая её своим взором как и юношу что шёл вместе с ней. Лишь пребывая здесь - Джину мало по малу понимал насколько глубоки корни проблем этого клана. Нежелание слушать друг друга, недоверие друг к другу и неприязнь так и выделялись от одних лиц к другим - но зачем всё это? Клан что был известен своими глазами - на деле порой был как никогда слеп. И даже имея явную угрозу в виде некоторых поступков и действий Данзо - это не служило причиной для их объединения, скорее наоборот - лишь подкидывало хрупких веток в это жаркое пламя. Джину не считал нужным участвовать во всём этом, не считал себя необходимой частью жизни клана и механизма выбора того кто будет представлять его интересы. Он - лишь тень, которая выбрала свой путь и будет сражаться за безопасность всех присутствующих здесь по своему. Груз, который он предпочёл нести на своих плечах самостоятельно, на пару с еще более тяжёлым грузом погибели дорогих ему людей, чья смерть навсегда отколола от него часть души. 

« Ты хотя бы знаешь что она жива и следует своему пути, я не обладаю такой роскошью, друг мой. Если ты еще жив на самом деле. »

Промелькнула мысль в голове Джину, пока тот наблюдал как его близкий друг что прибыл в храм совсем недавно - вдруг поспешил удалиться следом за сестрой и Саске. Улыбка что проявилась в лице беловолосого привлекла внимание брюнета, задавая у того в груди тёплое ощущение с надеждой, надеждой на то - что глубоко внутри этого человека скрывается тот друг которым он его помнил. Не покрытый шрамами и осколками рассыпающего разума - тот, каким он его помнил и тот - кто пообещал вернуться. На деле, Джину немногим отличался от Рюсена, пусть его изменения и не были настолько видны - его душа была также осквернена. Внутри него было то - что никогда ему не принадлежало и не будет принадлежать. Наследие отца на которое брюнет никогда не подписывался и сила которая своим существованием и известностью может привлечь слишком много внимания. Запретная техника которая стала частью него. Слова которые когда-то говорила ему возлюбленная - стали искаженной реальностью, сделав из него того - кто сам в каком-то смысле стал тенью самого себя. Лишь единожды оступившись - он может навсегда стать такой же угрозой и монстром в глазах других - каким сейчас является Рюсен без всех притворств и использования техники превращения. Сколько он не скрывал свой истинный облик - смотря в его лицо - Джину видел лишь два лица разом. То - кем он был в детстве, лицо давшее обещание вернуться. И лицо змея, того - кем он вернулся пережив чудовищные события. Лицо изгоя не по своей воле, а по воле случая.

— Если никто не возражает.. — разбивая устоявшуюся тишину что прерывалась лишь разговорами между собой, заговорил брюнет — ..я выскажусь первым - я не планирую претендовать на роль главы клана Учиха, я отдам за самого старшего из присутствующих здесь. Пусть "они" будут считать угрозой не силу а опыт. По этой причине я даю своё предпочтение Фугаку. Если он смог воспитать столь сильных шиноби которых мы наблюдаем здесь - он справится с этой ношей. Думаю, его дети окажут ему помощь если то будет необходимо.

По завершению своих слов, Джину вновь затих, предоставляя слова остальным участникам собрания и прикрывая свои глаза. На мгновение стараясь затеряться среди гула голосов в тишине что была желанна им. Тишине и воспоминаниях о тех - кто на деле ему были дороже всех присутствующих. Делая данный выбор - он руководствовался в том числе своими предположениями о мотивах Данзо. Джину изначально избрал этот путь ради безопасности деревни а не лично Данзо. Человеку, что скорее внушал опасность ежели доверие своими действиями и туманом вокруг истинных мотивов и интересов. Что уж говорить о его принадлежности к чему-то скрытому и чьи действия оставались глубоко в тени даже для членов АНБУ. Чьи личности были известны лишь ему самому, как и место - где они прибывали. В одном он был прав - война в которой погрязла Коноха вышла за все рамки допустимого, забирая за собой слишком много невинных жертв. Брюнет считал своим долгом докопаться до правды о том - кто на деле был виновен в этой войне. Виновен в том - что некогда миролюбивое и слабое поселение обрело мощь сравни гигантам вроде Хи но Куни. Но он был еще слишком далёк до этой недостижимой истине, ощущая перед собой толстую стену в которой лишь мало по малу появлялись трещины.

РюсенПревращениеchakra(2) sen(2) наблюдал за происходящим внимательно, почти неподвижно стоя в стороне, скрываясь от глаз большинства присутствующих за широкими колоннами храма. Он не мог сказать, что это приносило ему удовлетворение, но, определённо, на этот раз было куда спокойнее здесь, нежели среди остальных. Отчуждённость, граничащая с безразличием, была не столько результатом личного выбора, сколько привычной формой существования после всех тех событий, через которые он прошёл, и так или иначе изменившие его до неузнаваемости. Учиха видел, как кто-то спорил, а кто-то просто тихо наблюдал, предпочитая не вмешиваться в чужие конфликты. Сама по себе картина была ему знакома и не слишком интересна, ведь за годы мало что изменилось в устоях и поведении людей из его клана. Конфликты, мелкие ссоры и скрытая неприязнь всё так же были постоянными спутниками этих собраний, и он уже не видел смысла вмешиваться в это.

Тем не менее взгляд невольно задержался на Юми. Девушка всё ещё была для него кем-то близким, даже если он давно уже перестал быть частью её жизни. Само её присутствие вызвало лёгкий толчок внутри. Тихий, почти забытый отклик в его сознании и сердце. Увидев её такой уверенной, спокойной и одновременно отстранённой от происходящего, он ощутил тепло, медленно растекающееся внутри. Ему нравилось видеть её именно такой – сильной и свободной, способной постоять за себя и уверенно выбирать путь, которым она хотела идти. И всё же, глядя на неё, он не мог избавиться от чувства лёгкой, едва ощутимой горечи, словно незажившая рана вновь дала о себе знать. Последний раз они виделись давно, в больнице, когда он был близок к смерти, а его сознание балансировало на тонкой грани между реальностью и пустотой. Тогда она в последний раз пришла к нему, и именно эта встреча осталась у него в памяти наиболее ярко. И несмотря на то, что после его возвращения она не приходила, не дала о себе знать, он не держал на неё обиды. Он слишком хорошо знал, как бывает тяжело смотреть в лицо своему прошлому, особенно если оно было наполнено болью и утратами. Рюсен понимал её и принимал это. Но, где-то глубоко, в самой отдалённой части души, было желание снова почувствовать тепло её взгляда, услышать её голос и просто знать, что у неё всё хорошо. Наблюдая за ней сейчас, он не мог не заметить, насколько она стала сильнее.

Рюсен заметил, как она разговаривала с молодым Учихой. И хотя он почти ничего о нём не знал, между этими двумя ощущалась странная связь. Словно бы скрытую от всех присутствующих, но ясную для него, кто видел их со стороны. И в этот момент, когда он ещё раз мельком бросил взгляд на неё, произошло нечто, что заставило его замереть. Юми коснулась Саске, и спустя мгновение оба исчезли, словно растворились в пространстве, оставляя после себя лишь лёгкий, знакомый след чакры. Технику, которую Рюсен слишком хорошо знал. Она была не просто ему знакома, скорее, стала частью его сущности, его силы и способностей, которые он сам развивал годами. Теперь, увидев её использование Юми, он почувствовал искреннее восхищение, смешанное с лёгким удивлением. Сестра овладевшая этой техникой, что означало, она не просто стала сильнее – достигла совершенно нового уровня в своей жизни и навыках.

«Что ж… я рад видеть, что ты смогла дойти до этого сама, Юми.»

С тихой улыбкой подумал Рюсен, расслабляясь впервые за долгое время, чувствуя, как его внутреннее напряжение постепенно отпускает. Он был доволен уже хотя бы тем, что увидел её такой сильной, уверенной и способной постоять за себя в любой ситуации. Даже если для этого приходилось исчезать так же неожиданно, как и появляться. Это значило только то, что она стала такой, какой он всегда хотел её видеть. Самостоятельной и свободной от тяжести прошлого, не привязанной к мёртвым теням давно забытых времен.

Осознание того, что здесь ему больше нечего делать, пришло само собой. Изначально он пришёл, чтобы узнать «последние новости клана», но истина всегда была на поверхности. Он хотел увидеть младшую сестру, хотя бы мельком, чтобы убедиться, что у неё всё в порядке, и теперь его эгоистичное желание было удовлетворено. Рюсен ещё раз оглядел храм, словно прощаясь с этим местом, которое не принесло ему ничего, кроме тихой, едва уловимой тоски по утраченному. Затем он медленно развернулся, тихо направляясь к выходу, больше не обращая внимания ни на лица, ни на голоса, раздававшиеся за его спиной. В его глазах не было ни гнева, ни сожаления, только тихая, сдержанная улыбка, говорящая о том, что он принял свой выбор.

Рюсен вышел из храма, глубоко вдохнул свежий ночной воздух, ощущая, как прохлада постепенно успокаивает его разум и тело. И пошёл дальше, просто вперёд, туда, куда глаза глядят, без цели и намерений, ведомый тихим внутренним голосом, который впервые за долгое время шептал ему не о боли или гневе, а о спокойствии и принятии.

Прохладный сумрак храма обволакивал вошедшего, словно плотная завеса, отделяя внутреннее пространство от яркого утреннего света. Воздух здесь пах старым деревом, воском и едва уловимым ароматом ладана, въевшегося в стены за долгие годы. Высокие потолки терялись в полумраке, а редкие лучи солнца, пробивавшиеся через узкие резные окна, рисовали на деревянном полу бледные золотистые дорожки, подсвечивая клубящуюся в воздухе пыль и выхватывая из темноты детали: резные деревянные панели на стенах, потускневшие от времени, массивные балки под потолком, ряды потрескавшихся от старости табличек с именами предков.  

Такуми вошел бесшумно, как скользящая по воде тень. Его стопы, привыкшие к бесшумному передвижению, не издали ни единого звука на отполированном годами деревянном полу. Глаза, моментально адаптировавшиеся к темноте, быстро окинули присутствующих: позы, жесты, малейшие детали, которые могли рассказать больше, чем слова.

В центре зала расположились несколько фигур. Их силуэты, даже в расслабленных позах, сохраняли ту особую собранность, которая выдавала опытных шиноби. Одежды - темные, с едва заметными узорами по краям, не шевелились при дыхании, будто сшитые из теней. На спине каждого - гордый символ клана, алый веер Учиха, казавшийся в полумраке каплями крови. 

Его появление не вызвало ни шума, ни особого внимания. Молчаливый кивок головы, почти незаметное движение руки - традиционное приветствие шиноби в официальной обстановке, которого было достаточно.  

Прислонившись к стене у входа, он скрестил руки на груди, ощущая под пальцами шероховатую ткань рукавов. В храме стояла та особая тишина, которая бывает только перед важными событиями — не пустая, а наполненная невысказанными мыслями, неозвученными вопросами.  

Где-то снаружи пролетела птица, ее тень мелькнула за окном. Ветер шевельнул ветви сосен, и старые доски храма тихо заскрипели в ответ.  

Ожидание становилось осязаемым.  

Но собрание еще не начиналось.

Святое не пахнет тленом. Святое не оставляет в воздухе липкий, едва ощутимый налёт лжи.

Её интересовала только правда. Не та, что прячется за «мудрыми» изречения старика. Не та, что стыдливо прикрывалась множеством загадочных фраз, брошенных для вида. Нет. Та правда, которая течёт из порезанных артерий истории. Густая – как деготь, и такая же едкая. Не эти жалкие капли философии, что монах мазал по воздуху, будто пытаясь закрыть кровавые подтеки нового поколения парой пустых слов. Но то настоящее, что бьет фонтаном, когда вонзаешь лезвие в гнилую плоть традиций. Залитый облик. Медный привкус. Рваная рана, из которой хлещет та самая правда, которую он так старательно прятал.

… и совершенно не хотелось тратить время на театральные жесты. Произносить пафосные речи, задавать глупые вопросы. Все это было лишним. Таким же лишним, как украшение к клинку, чье истине предназначение заключалось лишь в одном: возвыситься в хрупкой руке на миг холодной вспышкой, дабы в следующее мгновенье испариться, оставляя после себя тонкую нить на морщинистой шее. Никаких лишних жестов, лишь чистая геометрия смерти. Прямая точка соприкосновения. Нужный угол атаки. А после – гробовое затишье. И, наверное, старик сам прекрасно осознавал, что его слова уже стали эпитафией, а его туша – всего лишь холст, на котором вот-вот появится совершенный мазок. Смерть – это ведь тоже искусство, а она – была готова создать очередной шедевр, руководствуясь сломанной кистью.

Но ей приходилось ждать.

Ждать, пока Саске надоест этот фарс. Пока чёрный взгляд ускользит в тень, а губы сомкнутся в молчании, пропуская все последующие действия как очередную деталь к их предстоящему плану. И в таком молчании не нужно спрашивать, о чём он  думает. Не нужно произносить бесполезных слов утешения или понимания.  Они давно прошли эту стадию.

Мир начал сгущаться. Все встало на грань. По телу прокатилась тонкая вибрация, как от удара по холодному стеклу. Резонировала не плоть – резонировалаТретий глаз Кагурыchakra(50) чакра. Сознание зацепилось за рябь на окружающем фоне, воссоздавая в глубине еле различимый, дрожащий след. Волна за волной. Она чувствовала их. Весьма точно, безошибочно. Источники этой мимолетной дрожи были знакомы. Выверенные до боли, слишком… родные? Тот самый металлический привкус в их чакре, что, кажется, был у каждого из них. Учиха.

Тонкая нить её концентрации медленно натянулась и... тут же оборвалась, вызывая лёгкое раздражение на её лице. Первыми в пространство ворвались не они. Не те два силуэта, которые отчетливо вырисовывались внутри неё как ожидаемый источник силы, которую даже можно было ощутить на вкус. Нет. В храм, словно комета влетел ребенок, карикатурный в своём облике: неуместный, слишком яркий. В идиотском, тёмно-зелёном костюме. Юми даже не стала вслушиваться в его речи. Только склонила голову и отошла в сторону, пропуская мимо себя будто не человека–  а сквозняк, не имеющий веса. Хрупкие пальцы проскользили по рукояти веера, лёгким жестом стряхивая со своей кожи случайное прикосновение. Своеобразная демонстрация недовольства, пропитанная нотами разочарования, ведь ждала она – не его, а тех, которые спустя несколько секунд заявились следом, прерывая своим присутствием уже прописанный, до мельчайших деталей,  план действий.

Но..

Где-то в отдалении, в призрачном колебании пространства, появилась новая «нота». Яркая, резкая, слишком… молодая. Знакомая по вкусу юности, амбиций и тщеславия. Приправленная той странной непоколебимостью, что нередко встречается у людей, ещё не научившихся сомневаться в себе. Слишком красивая… Не тонко, не изящно – вызывающе, робко обращая на себя внимание всех присутствующих.  Смотря на неё – Юми поймала себя на мысли, что на фоне неё она смотрится слишком тускло, просто. И данное чувство совершенно не было связанно с ревностью. Скорее легкое напоминание о том, что мир не крутится вокруг её оси. Но красота – лишь оболочка, за которой можно наблюдать бесконечно, однако если за ней ничего не стоит – в этом попросту нету смысла.

— Сарада… — сухая, почти отстраненная улыбка коснулась её губ, в то время как фиолетовые глазницы аккуратно пробежались по очертаниям фигуры собеседницы, останавливаясь где-то на верхушке ресниц, — Мы, видимо, слишком давно не виделись. Кто бы мог подумать что ты вырастишь так быстро.  И… собрания меня более не интересуют.

В её тоне не было восхищения, как и не было холода. Лишь ровное удивление, будто бы она пыталась мысленно примерить облик юной девушки к воспоминаниям, где та была ещё ребенком. Закончив скромный диалог, куноичи сделала шаг в сторону, чуть приподнимая свой подбородок, позволяя тусклому свету пробежаться по ровной линии её скул. Взгляд вновь скользнул в сторону толпы, что постепенно заполняла храм — чужие лица, знакомые лица, полузабытые. Всё это сливалось в пыльную мозаику присутствия, от которой веяло безликой нуждой принадлежать. Но ей не нужно было принадлежать. Не клану, не этим стенам, не собранию.  Более – нет.

Её интересовал лишь один человек.

Тот, в чьей тени можно было спокойно дышать. Тот, за кем стоило идти не потому, что он был прав, а потому, что он был единственный, кто понимал, насколько правды не существует вовсе. Человек, чьё молчание было красноречивее любой проповеди, и человек в чьем взгляде не было искупления – только обрывки света, выжженные до чёрного. И даже если следовать за ним, означало выбирать боль, вместо спокойствия – она ни разу не задумается над правильностью данного выбора.  Потому что следовать  за ним – значило быть живой. Быть частью не мира, но судьбы, которую она смогла найти сквозь годы.

Когда он наконец-то двинулся, Юми сразу же последовала за ним. Длинные ноги ступали по полу храма лёгкими, почти незаметными движениями, стараясь не нарушать  излишним шумом и без того неловкие паузы. Губы не проронили ни слова: ни объяснений, ни прощаний, лишь лёгкое движение плеча и почти незаметный разворот бедра – этого был достаточно, что бы подтвердить свои намеренья. Попутно следуя к выходу, куноичи лишь на мгновенье остановилась возле «дуэта» из двух  первоприбывших, задерживаясь взглядом не на их лицах, а на тонких, едва заметных деталях. В фиолетовых глазницах проблеснуло едва уловимое сожаление, которое скорее казалось ускользающей загадкой и холодным любопытством, которые те навряд-ли смогли бы уловить моментально.  Один – был слишком болезненным напоминаем о прошлом, а второй – не вызывал ничего, кроме презрения.

— Наверное, ты хочешь мне сказать о чём-то…  Да? — она обратилась к Джину, слегка приподнимая свой взгляд, а после проследовав далее, — Не стоит. Я и без этого все «чувствую».

Чуть поодаль, будто вне событий – она уже давно ощущала иное присутствие. Едва различимое, искаженное временем и кучей всего того, о чем даже сложно было думать. Что-то отстранено родное. Это была чакра Рюсена. Она ощущала её на задворках сознания, стараясь мысленно воссоздать его образ внутри мыслей. И всё же, она не искала его взгляд. Не пыталась найти хоть каплю сил, дабы вызвать его из «тени», ведь осознание доходило слишком быстро – эта встреча может быть тяжелее, чего годы её отсутствия.

Собранный веер опустился к её пояснице, плавно заходя за широкий, темный пояс. Тонкая рука поднялась вверх, складывая одну единственную печатьПолет Бога Громаchakra(80) , в то время как вторая скользнула вперёд, сначала коснувшись плеча Саске сзади, а затем медленно, почти чувственно обогнув его силуэт, вместе с телом. Ладонь замерла на груди Учихи, словно пытаясь прочувствовать не хлад его кожи, а именно – сердца, которое пробивалось сквозь слой одежды и грудную клетку лёгкой пульсацией.

— Что же, «свидание» не удалось. Печально.

Пурпур её взглядов встретил черную бездну, когда в ту же секунду их силуэты размылись, оставляя после себя лишь лёгкий порыв ветра, оседающий на ступенях храма. 

Нарушая покой, если его можно было таковым назвать, царивший в здании, внутрь вскоре проник только недавно вернувшийся, спустя год странствий, парнишка. Он не ожидал теплых встреч, приятных слов или толику внимания, напротив, пользуясь положением дел, белобрысый как ни в чем не бывало закрыл за собой дверь, чуть хлопнув оной более, чем было необходимо. Пробежав глазами по всем присутствующим и подмечая, что среди лиц не было ни одного, что тревожило его душу, юноша прошел глубже. Он не собирался как-то привлекать внимание, лишь дал о себе знать и того было вполне достаточно.

Грядущее было весьма интригующим, от чего на лице молодого Учиха промелькнула хитрая улыбка, а когда глаз зацепился за очередного уродца с белыми волосами, ровно такими же, какие были и у него самого, ухмылка выросла настолько, что скрыть ее было просто невозможно.

— Ну что ж... — единственное, что вырвалось из уст парня, когда тот дошел практически до центра зала и остановился, подпирая одну из стен, продолжая при этом изучать присутствующих. Возможно, кто-то узнает его, возможно нет, это сейчас абсолютно не волновало Рудо, был момент, который интересовал его куда больше. Момент, который был далеко не так очевиден, как могло показаться на первый взгляд, и на второй тоже.

Храм, к которому направилсяШуншинchakra(0) РюсенПревращениеchakra(2) sen(2) , был одним из тех мест, что хранили в себе память поколений. Не словами, а тишиной и чакрой, впитанной в камень. Здесь не требовалось вывесок, не звучали лозунги, нор каждый в клане Учиха знал – в этом месте решались не только дела веры, но и судьбы. Он прибыл вовремя. Тихо, без объявления. Оказавшись у ступеней, ведущих во внутренний двор, Рюсен задержался, чтобы убедиться, чакра вокруг Храма действительно принадлежит шестерым. Учиха не стал сразу входить внутрь, прошёл вдоль стены, обходя здание с противоположной стороны, и лишь затем, пройдя в боковой проход, оказался на краю двора. Сквозь колонны он увидел собравшихся. Группа Учих. Некоторые говорили тихо, другие держались чуть поодаль. Кто-то переглядывался, кто-то с явным раздражением спорил, но без крика. Это была типичная сцена для клана: внешнее спокойствие, внутреннее напряжение. Рюсен чувствовал каждую вибрацию в чакре, каждый скачок импульса, и не сомневался – не всем здесь нравилось происходящее. Среди множества лиц, в основном молодых, его взгляд выхватил сразу две знакомые фигуры.

Джину. Он стоял, как всегда, спокойно, будто ему был известен итог происходящего ещё до начала. И Юми. Она была немного в стороне, разговаривала с мальчишкой лет восемнадцати, кажется, Саске? Имя знакомое, то ли старых упоминаний или еще что? А рядом с ним, чуть в стороне, стоял его старший брат. Не сказать, что он когда-нибудь общался с этими двумя или имел тесные отношения, скорее, они были для него как соседи. Между этими двумя была словно натянутая струна, незримая, но ощутимая. Рюсен чувствовал, как воздух дрожит в этом промежутке, даже если никто ничего не говорил. Это была личная история, семейная, и он не собирался в неё вмешиваться.

«Что-то никогда не меняется…»

Однако присутствие Юми… Пусть на секунду, но выбило из него хладнокровие. Он вдруг почувствовал, как всё внутри немного сжалось. Тёплая дрожь прошла по груди. Она здесь. Живая. Целая. Рядом. И всё же он не сделал ни шага навстречу. Он не имел на это права. Ни сейчас, ни в том виде, в каком он был. Не тогда, когда за его спиной всё ещё шептал голос Орочимару, когда его тело всё ещё пульсировало от силы Режима МудрецаРежим Мудрецаchakra(0) , не давая забыть, кем он стал. Слишком поздно быть братом, который приходит и говорит «привет». Слишком рано, чтобы претендовать на большее. Он не был в обиде на Юми. Рюсен понимал: у неё теперь своя жизнь. Свои связи, свои вопросы, свой круг. И, возможно, даже собственные страхи. Ей обязана вспоминать того, кого давно считали мёртвым.

«Я рад, что с тобой всё хорошо, Юми. Пусть так будет и дальше.»

Учиха остался на краю, в тени колонн. Он не скрывался, но и не заявлял о себе. Спокойно, ровно, как часть окружения как наблюдатель. Сегодня он не хотел быть голосом. Он пришёл, чтобы понять, что происходит в клане. Чтобы увидеть, какие лица двигают события, кто тянет за нити. Пока он не решит, что делать, он останется на месте, наблюдающим за другими из-за пределов круга.

Словесная нота сорвалась с его уст в пустоту слишком резко, слишком требовательно, бессердечно приходясь на покой полновесным ударом, без почтенных прикрас к святыне, коя уже давно стала для его глаз инородной, и намеренно чуждо терпению. Но молитвенный оплот не сыскал в себе единовременного ответа — лишь прорезал слух, переломляя звучание императива о изнеможенные временем стены, претворяя смысл слов до раскатистого эха, и отбрасывал вспять — сдавленно, мертво, низвергая вовне все, чему не желал дать обитель в бороздах собственных средостений.

Откликом послужило лишь его мерное дыхание бесплотной вязью стоялого воздуха, восполнившего храмовые недра от незримых сводов до старозаветных вершин. Всякий человеческий вздох, казалось, служил нарушением в жребии этого мертвого «тела» — аномально громкий и аберрантно живой. Чрезмерно чужеродный посредь давно устоявшихся безмолвия и пагубы, где стены — аллегория к недвижимой грудной клетке, что более никогда не придет в движение по прихоти дольнего мира. Безмолвие мертвого наследия неприятно обволакивало с головы до пят ощущением, уподобленным осязанию савана на коже, кое в этой топкой ирреальности претворяла в мысли унизительную метафору, что рисовала пред матовой гладью в очах не более чем разложившееся тело, оставленное на всеобщее виденье рукой чужого догмата, как презрительную насмешку над былой силой и притязаниями к преобладанию, что осыпались покорным пеплом. Не руины когда-то сановитости для родословной крови в его жилах, но отверженные останки посреди обломков слепой веры. И ни единое из звучаний не принадлежало в этой безгласной декорации живому, кроме лишь одного. Кроме единственной фонемы, что вручено только ей одной.

Женственная фигура за спиной — ни друг, ни враг, ни любовь, за кою люди вольны сложить головы или же вырвать собственные сердца, но нечто большее — нить, оплетенная черным златом, выходящая из единого плетенного покрова значимым для него «стежком» посреди реалии, принадлежащей кому-то иному. Темный фиолет в глазах, кой всегда наполнял его собственные живым блеском, стоило только торному ониксу соприкоснуться с граненным аметистом. Но он не обернулся на ее вопрос, не шевельнул даже головой, и в этом было его обыкновение — не оборачиваться. Не потому, что на это в нем не жила и доля желания, не из-за шороха одежд где-то впереди, во тьме. Но в силу уязвимой эмоции, что воцарялась всякий раз, когда весомость расступалась перед нотой ее гласа и ложилась ударом в недра груди. Туда, где боль отлилась привычным фоном, где ни для кого не осталось места, кроме этой «черной вехи» с излюбленным веером в руке. Методичный пульс ее шагов подобился пестрым мазкам краски поверх бесцветно-черного колера, намащенного на храмные стены. Присутствие за плечом, позади — единственное биение этого места, что не дозволяло реалии перед глазами разложиться в его восприятии до голых костей.

Но ее вопрос и не нуждался в ответе. Ироничный, легкий, сродни осязаемой длани, проведенной по шраму на его теле, кой Учиха научился не чувствовать, от коего отрекся, вырезая из своей памяти лица, обрезая их узы, вплетенные в сердце. Рубец, безобразный след, расчерченный по плоти на ребрах, продольное отверстие в груди, куда с юных лет влагали легковерную идеологию. Чужой огонь. Чужую волю. Чужой взгляд на мир, что сквозь время начинает выедать тебя изнутри во благо неотмеченных силой крови его рода. Это место не нуждалось в погроме, но испытывало нужду в погребении.

Чокуто, вонзенное в пол острием, — проведенная черта, кою уже не пересечь. Зачерневшая игла, прошивающая покойное тело насквозь. Черная метина, разделяющая две стороны одной реалии. Лезвие не имело ничего общего со знаком силы, всего лишь намерение не отступиться от собственного решения. Всего лишь хладная сталь, поднесенная явью, но оставившая граничный порез между миром «внутри» и «вне», между ним и тем, чем он отказался стать. Легкое движение руки, скрежет кромки о твердь ножен, звук удара стали о дерево — выбор, от коего уже не отойти. Прийти сюда было недостаточным мановением, свершение задуманного — путь, который лишь доведется пройти. Замысел может дрогнуть внутри, отвести от намеченной тропы вопреки, стоит только обрести ненужные связи, узы, — ему довелось прочувствовать это на себе, — но след на иллюзорно «святой земле», ориентир в кромешной темноте, данный самому себе обет — неоспоримые причины не отступаться от явленного мотива. Способ навечно закоренить в себе слова внутреннего голоса: «Я останусь при этом решении, даже если ты вздумаешь отступить». Не остроконечное орудие, оставившее заруб под ногой всякого, кто вздумает пресечь эти пороги, но холодная примета воли. И даже если эта черная греза, за коей скрывается только одна кровь, обрушится пеплом, если замысел остановит раненая плоть — именно здесь, этим местом в собственной памяти он вспомнит, что принятое решение незыблемо. И это решение расчертит его линию, даже если она сулит его конец.

Он высился аккурат в центре залы, недвижимо, сдержанно на всякую из эмоций в гладях безразличия на лице. В зазеркалье глаз было место лишь зияющей черноте, направленной на абрис фигуры, коя с каждым мерным шагом размывала тьму за концевыми сияниями свечей двумя алыми «огнями». Силуэт того, кто еще смеет держать глаза клана, как две яркие регалии посреди обломков его же верований.

Ненависть застывает внутри от узора этих глаз. Не в остроте, не в мимолетности, но в жгущем рассудок, глухом, заволакивающем дыхание ощущении ледяных тисков под ребрами. Каждый миг лишает горн ярости проблеска искры, но чувство... дышит под плотью размеренным, тяжелым биением. Гнев воплощен в ледяной ком за ребрами, лишаясь шансов обдать собой старика, как деталь сопряжения, что загнала имя Учиха в угол, отравляя его силу и гордыню, в прах глупым знаменем «Воли Огня». Брюнет едва ли сморщил лик в глубоком презрении к его словам, лишь на мгновение, осознавая, что даже место, возведенное для поклонения силе в глазах, покорно прогнуло голову под тяжестью чужого ярма. Но...

Монаха встретила лишь пустота в его взгляде. Без места для страха. Без места для уважения. Без места для сожалений. Встречные глаза оскорбляли саму силу их крови, извращали все, на чем зиждился их род, компонируя с гордыней в словах, надиктованных чужими устами. Словах, лишенных веса, истертых, пустых, не имеющих ни доли власти над тем, что давно разрушено внутри этих стен и вне, и над тем, что должно быть разрушено в отместку.

Проповедь не вырвала из него гласного, не заставила язык сорваться с гортани ни единым звуком. Он лишь неспешно шагнул вперед, отрешенно слушал, но не вслушивался в эхо отравленной, мертвой и давно ставшей чужой, веры. Отвечать на изречения о инородной ему воле не было нужды. Произнесенное никак не касалось реалии, в коей он жил целью. Ни одна из фраз старика. Ни одна из вознесенных им догм. Молчание — его ответ. В легком движении, едва ли ленном, пренебрежительном, радужка его глаз воспылала алым светом. Яркая мысль в сознании, сдвинутый барьер в мозгу, легкое, почти неощутимое давление в висках — и кармин разорвал черноту в его очах, выжигая тьму ярким отсветом отражения его сердца. Три томоэ закружились в медленном ритме, очерчивая сузившийся зрачок, вплетаясь в извечный проклятый узорШаринганchakra(25) . Но этого проявления было мало. Учиха позволил мгновению растянуться в секунды, прежде чем сквозь кровавые глади в глазах прорвалось иное. Больнее. Глубже. Рожденное чужой смертью. Нечто, коим не принято гордиться. Багряный отсвет замкнулся в новой форме, и в этом витиеватом сплетенииМангеке Шаринганchakra(50) вспыхнуло отвращение ко всему, что выжигало грудь многие годы. То, чьей частью являлся старик перед ним.

Его губы разомкнулись в легком оскале, чтобы произнести слова, отвергающие чуждую ему проповедь. Его не интересовала вера, он не желал для себя ложные истины, оскверненные молением о воле, вкрапленной в его клановую кровь требованием. Все, чего он желал, — знаний и объяснений о силе, через призму коей сейчас лицезрел вероотступника. Но детский голос за спиной обдал окрест легкой хрипотцой, вынуждая сомкнуть уста и чуть повернуться в голове, чтобы навести взгляд через плечо назад и найти краем проклятых глаз ребенка в одеянии цвета темного изумруда. Чтобы мимолетно очертить его поклон и вернуть внимание на старика.

— Мне нет до этого дела. — хладный тон голоса, лишенный всякой эмоциональной вовлеченности прошелся по зале громким эхом, не оставляя мальчишке ни шанса на ответные слова, — Возвращайся к своему отцу...

Но...

За спиной раздались и иные голоса. Первый заглушенно коснулся слуха, словно сквозь вату, но второй — звонкий, чуждый, холодный — заставил его глаза едва сощуриться и содрогнуться в веках. Этот голос вырывал из него реакцию тела значительно быстрее, нежели любую из мыслей. По телу прошелся электрический разряд, обдав натугой каждый мускул под белой тканью на торсе. Плечи не шелохнулись, только затылок чуть отдался напряжению, словно тело рефлекторно прониклось словам позади значительно быстрее, прежде чем разум дал на то свое согласие. 

Он медленно обернулся на звук. Не для ответного приветствия, но чтобы подтвердить услышанное своими глазами. Чтобы вновь узреть ледяной срез вместо лица старшего брата и неосознанно вынуть из памяти его добродушную улыбку, наслаивая лживые воспоминания на жестокую реальность.

Витиеватый узор в глазах цепляется не за его одежды, не за его затененный абрис, не за ребенка или же того, чей голос прозвучал первым, но за одно единственное лицо. За лик, кой с не изменился с годами ни на йоту, кой вопреки не уходит ни из памяти, ни из яви, кой всегда отвечал ничем. Тот же взгляд — холодный и бесчувственный. Тот же, что однажды не нашел слов, чтобы выбрать между родственной кровью и глупой присягой. Тот же взгляд, что не дрогнул даже тогда, когда предпочел уйти, нежели дать ответ.

Снова... Снова... И снова... И снова тот же взгляд. Слова вновь впадают в резонанс с его пустыми глазами и лицом, на коем нет ни единого трещинного шва, что можно было назвать хотя бы намеком на эмоцию.

Лепестковые томоэ заярчали одним мгновением, чуть разгоняя полутень на физии, забирая в кровь в жилах весь глубинный гнев, что заютился где-то внутри их последней встречей. Но гладкий, безупречный, лишенный трепета лик не уязвился порывом, протягивая на себе лишь легкую поверхностную трещину, что дозволила губам чуть поджаться в тонкую линию. 

— Мне нечего ответить на твою радость... Старший брат. — двуцветие в глазах лишь мгновением скользнуло чуть в сторону — на незнакомый ему образ рядом с фигурой Итачи, чье присутствие уничтожило весь замысел, прежде чем вновь впиться в смоляную пустоту в очах старшего брата зазубренной иглой. — Ты не должен быть здесь. — брюнет сошел с места, строя свой шаг навстречу двоице. — Кажется, сейчас ты должен быть мальчиком на побегушках у деревни...

Ноги ведут его мимо кусанаги, торчащего из древесного настила, но рука в последний момент находит на его черный эфес, чтобы осторожно соприкоснуть его с дланью и освободить оконечность в весомость.

— Ты не ответил на мой вопрос, Итачи. — глаза лишаются света, мерно затягиваясь веком, и он склоняется в голове чуть вперед, чтобы позволить тени найти на лик и затянуть собой все изгибы, — Что видят твои глаза, когда ты смотришь вокруг?

Монотонный перестук шагов затихает по правое плечо старшего из Учиха, и младший замирает, чуть приподнимая руку с легким изгибом в локте, чтобы одним хлестким движением запястья перекрутить чокуто в руке острием вниз и прильнуть к его рукояти пальцами в обратном хвате.

— Я подумал над сказанным тобой, как ты и хотел. — оконечность лезвия совсем тихо ударяется о твердь ножен за его спиной, и брюнет размыкает пальцы, позволяя клинку заползти в них самостоятельно, впоследствии удариться гардой с тихим фарфоровым звоном. — В следующую нашу встречу я покажу тебе, что видят мои глаза. — он краем глаза взглянул на него в последний раз, близко, пристально, с легкой ухмылкой на губах, и чернота вновь поглотила его взгляд, стирая собой вкрапления карминовых цветов. А затем шаг направил его к выходу.

Зала наполнялась новыми фигурами, обезличенными для его глаз. Ненужными. Не взывающими к нему и долей интереса или же смысла, чтобы обратить внимание на себя. Лишь черты одного лица, ставшие для него воплощением строгости с детства, вынудили хотя бы кратко отозваться к ним глазами. Но Саске ничего не сказал своему отцу, поспешно отдавшись незримой точке впереди за пределами этих мертвых стен.

— Ты идешь, Юми? — он резко остановился у первой из ступеней уже на выходе, развернувшись к ней вполоборота. 

Она всегда пойдет за ним, как и он всегда пойдет за ней.