Прохладный сумрак храма обволакивал вошедшего, словно плотная завеса, отделяя внутреннее пространство от яркого утреннего света. Воздух здесь пах старым деревом, воском и едва уловимым ароматом ладана, въевшегося в стены за долгие годы. Высокие потолки терялись в полумраке, а редкие лучи солнца, пробивавшиеся через узкие резные окна, рисовали на деревянном полу бледные золотистые дорожки, подсвечивая клубящуюся в воздухе пыль и выхватывая из темноты детали: резные деревянные панели на стенах, потускневшие от времени, массивные балки под потолком, ряды потрескавшихся от старости табличек с именами предков.  

Такуми вошел бесшумно, как скользящая по воде тень. Его стопы, привыкшие к бесшумному передвижению, не издали ни единого звука на отполированном годами деревянном полу. Глаза, моментально адаптировавшиеся к темноте, быстро окинули присутствующих: позы, жесты, малейшие детали, которые могли рассказать больше, чем слова.

В центре зала расположились несколько фигур. Их силуэты, даже в расслабленных позах, сохраняли ту особую собранность, которая выдавала опытных шиноби. Одежды - темные, с едва заметными узорами по краям, не шевелились при дыхании, будто сшитые из теней. На спине каждого - гордый символ клана, алый веер Учиха, казавшийся в полумраке каплями крови. 

Его появление не вызвало ни шума, ни особого внимания. Молчаливый кивок головы, почти незаметное движение руки - традиционное приветствие шиноби в официальной обстановке, которого было достаточно.  

Прислонившись к стене у входа, он скрестил руки на груди, ощущая под пальцами шероховатую ткань рукавов. В храме стояла та особая тишина, которая бывает только перед важными событиями — не пустая, а наполненная невысказанными мыслями, неозвученными вопросами.  

Где-то снаружи пролетела птица, ее тень мелькнула за окном. Ветер шевельнул ветви сосен, и старые доски храма тихо заскрипели в ответ.  

Ожидание становилось осязаемым.  

Но собрание еще не начиналось.