Храм, к которому направилсяШуншинchakra(0) РюсенПревращениеchakra(2) sen(2) , был одним из тех мест, что хранили в себе память поколений. Не словами, а тишиной и чакрой, впитанной в камень. Здесь не требовалось вывесок, не звучали лозунги, нор каждый в клане Учиха знал – в этом месте решались не только дела веры, но и судьбы. Он прибыл вовремя. Тихо, без объявления. Оказавшись у ступеней, ведущих во внутренний двор, Рюсен задержался, чтобы убедиться, чакра вокруг Храма действительно принадлежит шестерым. Учиха не стал сразу входить внутрь, прошёл вдоль стены, обходя здание с противоположной стороны, и лишь затем, пройдя в боковой проход, оказался на краю двора. Сквозь колонны он увидел собравшихся. Группа Учих. Некоторые говорили тихо, другие держались чуть поодаль. Кто-то переглядывался, кто-то с явным раздражением спорил, но без крика. Это была типичная сцена для клана: внешнее спокойствие, внутреннее напряжение. Рюсен чувствовал каждую вибрацию в чакре, каждый скачок импульса, и не сомневался – не всем здесь нравилось происходящее. Среди множества лиц, в основном молодых, его взгляд выхватил сразу две знакомые фигуры.

Джину. Он стоял, как всегда, спокойно, будто ему был известен итог происходящего ещё до начала. И Юми. Она была немного в стороне, разговаривала с мальчишкой лет восемнадцати, кажется, Саске? Имя знакомое, то ли старых упоминаний или еще что? А рядом с ним, чуть в стороне, стоял его старший брат. Не сказать, что он когда-нибудь общался с этими двумя или имел тесные отношения, скорее, они были для него как соседи. Между этими двумя была словно натянутая струна, незримая, но ощутимая. Рюсен чувствовал, как воздух дрожит в этом промежутке, даже если никто ничего не говорил. Это была личная история, семейная, и он не собирался в неё вмешиваться.

«Что-то никогда не меняется…»

Однако присутствие Юми… Пусть на секунду, но выбило из него хладнокровие. Он вдруг почувствовал, как всё внутри немного сжалось. Тёплая дрожь прошла по груди. Она здесь. Живая. Целая. Рядом. И всё же он не сделал ни шага навстречу. Он не имел на это права. Ни сейчас, ни в том виде, в каком он был. Не тогда, когда за его спиной всё ещё шептал голос Орочимару, когда его тело всё ещё пульсировало от силы Режима МудрецаРежим Мудрецаchakra(0) , не давая забыть, кем он стал. Слишком поздно быть братом, который приходит и говорит «привет». Слишком рано, чтобы претендовать на большее. Он не был в обиде на Юми. Рюсен понимал: у неё теперь своя жизнь. Свои связи, свои вопросы, свой круг. И, возможно, даже собственные страхи. Ей обязана вспоминать того, кого давно считали мёртвым.

«Я рад, что с тобой всё хорошо, Юми. Пусть так будет и дальше.»

Учиха остался на краю, в тени колонн. Он не скрывался, но и не заявлял о себе. Спокойно, ровно, как часть окружения как наблюдатель. Сегодня он не хотел быть голосом. Он пришёл, чтобы понять, что происходит в клане. Чтобы увидеть, какие лица двигают события, кто тянет за нити. Пока он не решит, что делать, он останется на месте, наблюдающим за другими из-за пределов круга.

Словесная нота сорвалась с его уст в пустоту слишком резко, слишком требовательно, бессердечно приходясь на покой полновесным ударом, без почтенных прикрас к святыне, коя уже давно стала для его глаз инородной, и намеренно чуждо терпению. Но молитвенный оплот не сыскал в себе единовременного ответа — лишь прорезал слух, переломляя звучание императива о изнеможенные временем стены, претворяя смысл слов до раскатистого эха, и отбрасывал вспять — сдавленно, мертво, низвергая вовне все, чему не желал дать обитель в бороздах собственных средостений.

Откликом послужило лишь его мерное дыхание бесплотной вязью стоялого воздуха, восполнившего храмовые недра от незримых сводов до старозаветных вершин. Всякий человеческий вздох, казалось, служил нарушением в жребии этого мертвого «тела» — аномально громкий и аберрантно живой. Чрезмерно чужеродный посредь давно устоявшихся безмолвия и пагубы, где стены — аллегория к недвижимой грудной клетке, что более никогда не придет в движение по прихоти дольнего мира. Безмолвие мертвого наследия неприятно обволакивало с головы до пят ощущением, уподобленным осязанию савана на коже, кое в этой топкой ирреальности претворяла в мысли унизительную метафору, что рисовала пред матовой гладью в очах не более чем разложившееся тело, оставленное на всеобщее виденье рукой чужого догмата, как презрительную насмешку над былой силой и притязаниями к преобладанию, что осыпались покорным пеплом. Не руины когда-то сановитости для родословной крови в его жилах, но отверженные останки посреди обломков слепой веры. И ни единое из звучаний не принадлежало в этой безгласной декорации живому, кроме лишь одного. Кроме единственной фонемы, что вручено только ей одной.

Женственная фигура за спиной — ни друг, ни враг, ни любовь, за кою люди вольны сложить головы или же вырвать собственные сердца, но нечто большее — нить, оплетенная черным златом, выходящая из единого плетенного покрова значимым для него «стежком» посреди реалии, принадлежащей кому-то иному. Темный фиолет в глазах, кой всегда наполнял его собственные живым блеском, стоило только торному ониксу соприкоснуться с граненным аметистом. Но он не обернулся на ее вопрос, не шевельнул даже головой, и в этом было его обыкновение — не оборачиваться. Не потому, что на это в нем не жила и доля желания, не из-за шороха одежд где-то впереди, во тьме. Но в силу уязвимой эмоции, что воцарялась всякий раз, когда весомость расступалась перед нотой ее гласа и ложилась ударом в недра груди. Туда, где боль отлилась привычным фоном, где ни для кого не осталось места, кроме этой «черной вехи» с излюбленным веером в руке. Методичный пульс ее шагов подобился пестрым мазкам краски поверх бесцветно-черного колера, намащенного на храмные стены. Присутствие за плечом, позади — единственное биение этого места, что не дозволяло реалии перед глазами разложиться в его восприятии до голых костей.

Но ее вопрос и не нуждался в ответе. Ироничный, легкий, сродни осязаемой длани, проведенной по шраму на его теле, кой Учиха научился не чувствовать, от коего отрекся, вырезая из своей памяти лица, обрезая их узы, вплетенные в сердце. Рубец, безобразный след, расчерченный по плоти на ребрах, продольное отверстие в груди, куда с юных лет влагали легковерную идеологию. Чужой огонь. Чужую волю. Чужой взгляд на мир, что сквозь время начинает выедать тебя изнутри во благо неотмеченных силой крови его рода. Это место не нуждалось в погроме, но испытывало нужду в погребении.

Чокуто, вонзенное в пол острием, — проведенная черта, кою уже не пересечь. Зачерневшая игла, прошивающая покойное тело насквозь. Черная метина, разделяющая две стороны одной реалии. Лезвие не имело ничего общего со знаком силы, всего лишь намерение не отступиться от собственного решения. Всего лишь хладная сталь, поднесенная явью, но оставившая граничный порез между миром «внутри» и «вне», между ним и тем, чем он отказался стать. Легкое движение руки, скрежет кромки о твердь ножен, звук удара стали о дерево — выбор, от коего уже не отойти. Прийти сюда было недостаточным мановением, свершение задуманного — путь, который лишь доведется пройти. Замысел может дрогнуть внутри, отвести от намеченной тропы вопреки, стоит только обрести ненужные связи, узы, — ему довелось прочувствовать это на себе, — но след на иллюзорно «святой земле», ориентир в кромешной темноте, данный самому себе обет — неоспоримые причины не отступаться от явленного мотива. Способ навечно закоренить в себе слова внутреннего голоса: «Я останусь при этом решении, даже если ты вздумаешь отступить». Не остроконечное орудие, оставившее заруб под ногой всякого, кто вздумает пресечь эти пороги, но холодная примета воли. И даже если эта черная греза, за коей скрывается только одна кровь, обрушится пеплом, если замысел остановит раненая плоть — именно здесь, этим местом в собственной памяти он вспомнит, что принятое решение незыблемо. И это решение расчертит его линию, даже если она сулит его конец.

Он высился аккурат в центре залы, недвижимо, сдержанно на всякую из эмоций в гладях безразличия на лице. В зазеркалье глаз было место лишь зияющей черноте, направленной на абрис фигуры, коя с каждым мерным шагом размывала тьму за концевыми сияниями свечей двумя алыми «огнями». Силуэт того, кто еще смеет держать глаза клана, как две яркие регалии посреди обломков его же верований.

Ненависть застывает внутри от узора этих глаз. Не в остроте, не в мимолетности, но в жгущем рассудок, глухом, заволакивающем дыхание ощущении ледяных тисков под ребрами. Каждый миг лишает горн ярости проблеска искры, но чувство... дышит под плотью размеренным, тяжелым биением. Гнев воплощен в ледяной ком за ребрами, лишаясь шансов обдать собой старика, как деталь сопряжения, что загнала имя Учиха в угол, отравляя его силу и гордыню, в прах глупым знаменем «Воли Огня». Брюнет едва ли сморщил лик в глубоком презрении к его словам, лишь на мгновение, осознавая, что даже место, возведенное для поклонения силе в глазах, покорно прогнуло голову под тяжестью чужого ярма. Но...

Монаха встретила лишь пустота в его взгляде. Без места для страха. Без места для уважения. Без места для сожалений. Встречные глаза оскорбляли саму силу их крови, извращали все, на чем зиждился их род, компонируя с гордыней в словах, надиктованных чужими устами. Словах, лишенных веса, истертых, пустых, не имеющих ни доли власти над тем, что давно разрушено внутри этих стен и вне, и над тем, что должно быть разрушено в отместку.

Проповедь не вырвала из него гласного, не заставила язык сорваться с гортани ни единым звуком. Он лишь неспешно шагнул вперед, отрешенно слушал, но не вслушивался в эхо отравленной, мертвой и давно ставшей чужой, веры. Отвечать на изречения о инородной ему воле не было нужды. Произнесенное никак не касалось реалии, в коей он жил целью. Ни одна из фраз старика. Ни одна из вознесенных им догм. Молчание — его ответ. В легком движении, едва ли ленном, пренебрежительном, радужка его глаз воспылала алым светом. Яркая мысль в сознании, сдвинутый барьер в мозгу, легкое, почти неощутимое давление в висках — и кармин разорвал черноту в его очах, выжигая тьму ярким отсветом отражения его сердца. Три томоэ закружились в медленном ритме, очерчивая сузившийся зрачок, вплетаясь в извечный проклятый узорШаринганchakra(25) . Но этого проявления было мало. Учиха позволил мгновению растянуться в секунды, прежде чем сквозь кровавые глади в глазах прорвалось иное. Больнее. Глубже. Рожденное чужой смертью. Нечто, коим не принято гордиться. Багряный отсвет замкнулся в новой форме, и в этом витиеватом сплетенииМангеке Шаринганchakra(50) вспыхнуло отвращение ко всему, что выжигало грудь многие годы. То, чьей частью являлся старик перед ним.

Его губы разомкнулись в легком оскале, чтобы произнести слова, отвергающие чуждую ему проповедь. Его не интересовала вера, он не желал для себя ложные истины, оскверненные молением о воле, вкрапленной в его клановую кровь требованием. Все, чего он желал, — знаний и объяснений о силе, через призму коей сейчас лицезрел вероотступника. Но детский голос за спиной обдал окрест легкой хрипотцой, вынуждая сомкнуть уста и чуть повернуться в голове, чтобы навести взгляд через плечо назад и найти краем проклятых глаз ребенка в одеянии цвета темного изумруда. Чтобы мимолетно очертить его поклон и вернуть внимание на старика.

— Мне нет до этого дела. — хладный тон голоса, лишенный всякой эмоциональной вовлеченности прошелся по зале громким эхом, не оставляя мальчишке ни шанса на ответные слова, — Возвращайся к своему отцу...

Но...

За спиной раздались и иные голоса. Первый заглушенно коснулся слуха, словно сквозь вату, но второй — звонкий, чуждый, холодный — заставил его глаза едва сощуриться и содрогнуться в веках. Этот голос вырывал из него реакцию тела значительно быстрее, нежели любую из мыслей. По телу прошелся электрический разряд, обдав натугой каждый мускул под белой тканью на торсе. Плечи не шелохнулись, только затылок чуть отдался напряжению, словно тело рефлекторно прониклось словам позади значительно быстрее, прежде чем разум дал на то свое согласие. 

Он медленно обернулся на звук. Не для ответного приветствия, но чтобы подтвердить услышанное своими глазами. Чтобы вновь узреть ледяной срез вместо лица старшего брата и неосознанно вынуть из памяти его добродушную улыбку, наслаивая лживые воспоминания на жестокую реальность.

Витиеватый узор в глазах цепляется не за его одежды, не за его затененный абрис, не за ребенка или же того, чей голос прозвучал первым, но за одно единственное лицо. За лик, кой с не изменился с годами ни на йоту, кой вопреки не уходит ни из памяти, ни из яви, кой всегда отвечал ничем. Тот же взгляд — холодный и бесчувственный. Тот же, что однажды не нашел слов, чтобы выбрать между родственной кровью и глупой присягой. Тот же взгляд, что не дрогнул даже тогда, когда предпочел уйти, нежели дать ответ.

Снова... Снова... И снова... И снова тот же взгляд. Слова вновь впадают в резонанс с его пустыми глазами и лицом, на коем нет ни единого трещинного шва, что можно было назвать хотя бы намеком на эмоцию.

Лепестковые томоэ заярчали одним мгновением, чуть разгоняя полутень на физии, забирая в кровь в жилах весь глубинный гнев, что заютился где-то внутри их последней встречей. Но гладкий, безупречный, лишенный трепета лик не уязвился порывом, протягивая на себе лишь легкую поверхностную трещину, что дозволила губам чуть поджаться в тонкую линию. 

— Мне нечего ответить на твою радость... Старший брат. — двуцветие в глазах лишь мгновением скользнуло чуть в сторону — на незнакомый ему образ рядом с фигурой Итачи, чье присутствие уничтожило весь замысел, прежде чем вновь впиться в смоляную пустоту в очах старшего брата зазубренной иглой. — Ты не должен быть здесь. — брюнет сошел с места, строя свой шаг навстречу двоице. — Кажется, сейчас ты должен быть мальчиком на побегушках у деревни...

Ноги ведут его мимо кусанаги, торчащего из древесного настила, но рука в последний момент находит на его черный эфес, чтобы осторожно соприкоснуть его с дланью и освободить оконечность в весомость.

— Ты не ответил на мой вопрос, Итачи. — глаза лишаются света, мерно затягиваясь веком, и он склоняется в голове чуть вперед, чтобы позволить тени найти на лик и затянуть собой все изгибы, — Что видят твои глаза, когда ты смотришь вокруг?

Монотонный перестук шагов затихает по правое плечо старшего из Учиха, и младший замирает, чуть приподнимая руку с легким изгибом в локте, чтобы одним хлестким движением запястья перекрутить чокуто в руке острием вниз и прильнуть к его рукояти пальцами в обратном хвате.

— Я подумал над сказанным тобой, как ты и хотел. — оконечность лезвия совсем тихо ударяется о твердь ножен за его спиной, и брюнет размыкает пальцы, позволяя клинку заползти в них самостоятельно, впоследствии удариться гардой с тихим фарфоровым звоном. — В следующую нашу встречу я покажу тебе, что видят мои глаза. — он краем глаза взглянул на него в последний раз, близко, пристально, с легкой ухмылкой на губах, и чернота вновь поглотила его взгляд, стирая собой вкрапления карминовых цветов. А затем шаг направил его к выходу.

Зала наполнялась новыми фигурами, обезличенными для его глаз. Ненужными. Не взывающими к нему и долей интереса или же смысла, чтобы обратить внимание на себя. Лишь черты одного лица, ставшие для него воплощением строгости с детства, вынудили хотя бы кратко отозваться к ним глазами. Но Саске ничего не сказал своему отцу, поспешно отдавшись незримой точке впереди за пределами этих мертвых стен.

— Ты идешь, Юми? — он резко остановился у первой из ступеней уже на выходе, развернувшись к ней вполоборота. 

Она всегда пойдет за ним, как и он всегда пойдет за ней.

Девушка открыла своими ручками древние двери и, почти сразу же, гулкий шорох шагов нарушил тишину. Сарада переступила порог храма.

- Невероятно, - произнесла она легонько коснувшись кончиками пальцев стены. В её голосе проскальзывала небольшая насмешка над древностью этого места. Дальше же её взгляду попадаются присутствующие здесь представители клана, которых куноичи, по большей мере и знать не знала, хотя все же не всех, но пока до этого ещё её взгляд не дошел. Сарада на мгновение замерла, оперев руку на свое бедро, закончив "осмотр" здешних лиц.

- Юми-сан? - прозвучало как-то немного не уверенно, после чего она даже поправила свои очки. Девушка замерла на мгновение и её глаза загорелись радостью от встречи, а на лице образовалась слегка ехидная улыбка. - Я конечно не сомневалась вас здесь увидеть, но все же немного удивлена, - произнесла она про себя, ускоряя свой шаг, двигаясь в направлении знакомой. Когда же Сарада была не далеко, она довольно мягким голосом, добавила - Я рада, что смогла с вами встретиться!

Куноичи, оказавшись ближе, чуть склонила свою голову на бок, словно изучала давно потерянную знакомую, но все же в её глазах читается кокетство и борьба с собой, чтобы не сорваться и не приобнять старую знакомую, пусть та и не одобрила бы это движение с её стороны.

Фугаку медленно зашел в место для поклонения куда доступ был у каждого из Учих,заметив пустой зал он прошел чуть дальше по темному залу замечая своих сыновей

-Итачи?Саске?Здравстувуйте,а собрание еще не началось?Почему вы просто тут стоите?

Фугаку сложил руки на груди вопросительно глядя На сыновей которые просто стояли без дела 

Диалог исчерпал себя, Джину потеряв нить беседы устремился вверх по бесконечной лестнице Храма, оставив Итачи далеко позади. Неведомая сила гнала нового знакомого навстречу головокружительным приключениям. Казалось, что патлатого разрывает изнутри нескончаемый поток адреналина, заставляя бежать без оглядки, удерживая пульс на грани разрыва. Иных объяснений, кроме как жажда приключений, Итачи не находил, наблюдая за тем, как Джину с головой окунается в каждое событие, следуя своим принципам.

Учиха-старший с ленцой в глубине глаз, последовал за этим вихрем энергии, влекомый к сердцу клана - Храму Нака. По преданию, здесь хранились истины и знания клана Учиха. Но что за секреты таятся за его стенами, не знал никто. Или знал, но хранил молчание, опасаясь изменить ход истории. Неутолимая жажда власти, как проклятие, тяготела над кланом, обрекая тот на вечную борьбу и в конечном итоге гибель. В голове строилась нерешенная дилемма.

Аналитический ум Итачи распознал в словах Джину возможную ложь и неискренность. По какой из причин он нагло соврал оставалось загадкой. В попытке сокрыть настоящую правду, рассказывая о некоем знакомом из клана Учиха - звучали фальшиво и наигранно. Итачи знал наверняка, что никто из его клана не удостаивался подобной чести. И будучи одним из первых, кто присягнул на верность своему делу, он точно помнил, что в составе Анбу нет никого с фамилией Учиха.

На вершине лестницы перед расчетливым взглядом Итачи возник образ Саске, по совместительству его младшего брата, чья ненависть до недавнего времени пылала ярким огнем перед его давно остывшим взором. Взгляд медленно скользнул по спине единокровного, жадно впитывая каждую деталь его облачения, стараясь убедиться, что за это время ему никто не навредил. Затем его проницательный взгляд удостоил своим вниманием и её - вершину неразгаданности, запертой  теле хрупкой девушки. В мгновение ока, сознание воспроизводило образы. Конечно же, она и именно она осчастливила своим внезапным появлением двух братьев, как непрошенный гость, оставляя в сознании Итачи выжженный след в памяти.

"Кто же она..."

- Видимо, - тихий голос Итачи прорезал тишину, обращая на себя внимание, - Рад снова тебя видеть, Саске, - прозвучало холодное признание, появляясь перед опаленными ненавистью глазами Учиха-младшего. Их взгляды пересеклись, обнажая бурю противоречивых чувств. Драгоценные секунды тишины продолжались целую вечность, но этого было достаточно, чтобы разглядеть в мутном сознании брата - настоящую правду.

Спустя еще немного времени - перед двоицей из Учиха ичизоку возвысилась лестница ведущая высоко вверх, прямиком к священному месту и храму - Храму Нака. Это место считалось внутри клана некой святыней, малоизвестное для тех кто не принадлежал к клану обладателей проклятых глаз. Место - таящее внутри себя множество тайн и вопросов, ответы на которые найти казалось бы было попросту невозможно. Шаг за шагом Джину продолжал взбираться верх до того момента пока не оказался у самого входа в храм. Старые как само Конохагакуре бумажные дверцы отделяли его от внутренних помещений, оставалось лишь потянуться и отворить их - что наш герой и сделал. Хватаясь пальцами правой руки за край - он неспешно отворил бумажную дверь ведущую внутрь и прошёл вглубь помещения, вместе с тем снимая с себя излишнее оружие в виде ниндзято и клинков чтобы далее продвигаться уже без лишнего оружия, он держался такой позиции по своим собственным причинам и чувствовал себя куда спокойнее.

— Выходит, мы не единственные присутствующие? Приветствую. — коротко обмолвился Учиха проходя вглубь зала храма и подмечая своим взором нескольких людей внутри: мальчишку в зелёном костюмчике зверя Конохи, парня из клана Учиха что выглядел так будто срисован в обложки женского журнала и явно пользовался популярностью у противоположного пола и не менее красивую девушку из клана Учиха, чьё имя ему было известно лишь благодаря Рюсену, ведь то была его родная сестра. Проходя вглубь Храма и располагаясь у одной из стен, Джину молча дожидался сбора остальных членов клана Учиха, попутно с тем осматриваясь вокруг и косо поглядывая в сторону монаха что в данной ситуации казался здесь уж больно выбивающимся из общей картины.

Это место - было, пожалуй, самым священным для членов клана Учиха. Место что таило в себе множество тайн и секретов где-то глубоко под землей. Место, где была сокрыта истина о глазах клана Учиха и проклятье клана как феномене. Но - это история будущих нас, ведь сейчас существовали куда более насущные проблемы. Нескончаемая молва среди молодых умов клана и недовольных стариков еще некоторое время назад заполнила всю территорию квартала, по одному лишь щелчку пальцев новоизбранного Хокаге и небольшому решению началась самая настоящая суматоха и споры о том - кто должен стать тем самым представителем клана Учиха. Кто поведёт людей за собой и будет для них опорой которая будет куда полезнее чем давно покрытый пылью старик что, будто бы, вовсе забыл о своих корнях.

И во всей этой суматохе объявился наш герой - юное дарование клана Учиха в облегающем зелёном костюме что прыгало от одной черепичной крыши к другой, постоянно набирая скорость ровно до того момента пока он не оказался здесь - у пожалуй самого священного для клана Учиха места - Храма Нака. Юный Даичи остановился прямо у входа в храм, уважительно соединив обе руки своими ладонями и совершая поклон уважения к старшим и той памяти и наследии клана что таило в себе это сооружение. Закончив же с данью уважения - юнец шагнул вперёд и ухватился своей перебинтованной рукой края бумажной двери, аккуратно и бережно оттягивая ту в сторону и давая себе возможность пройти внутрь. Здесь, уже внутри стен священного места он сразу же увидел своих старших в лице Юми, Саске и монаха чьё имя ему было неизвестно. И вот, опуская свою верхнюю часть корпуса вниз подобно поклону, юнец начал говорить.

— ИЗВИНИТЕ! Я не хотел вас отвлекать! Отец отправил меня к вам с просьбой! Он хочет чтобы вы приняли участие в собрании нашего клана! Все только начали собираться, но меня попросили позвать вас заранее. Не хотел отвлекать вас, Юми-сенсей, Саске-сан! — Даичи тороторил достаточно быстро, по его голосу легко можно было понять что он сильно волновался во время этой встречи но старался говорить чётко, как и донести свою мысль максимально внятно как до Юми так и до Учиха Саске в котором он видел буквально эталон. Того - кем он хотел бы стать когда станет старше и сможет снять с себя этот зелёный костюм зверя Конохи.

Эти стены помнили всё.

 Неровные, шероховатые камни, сложенные хаотично, были пропитанные чем-то безжизненным. Вязким, густым, словно старая кровь, что сочилась по этим руинам десятками лет. Чернила, сотканные из чувств и эмоций. Жизни и смерти. Любви и ненависти. Их структура уже давно поменяла свою суть, превращаясь в историю боли, лишь изредка позволяя в своих прописях разобрать что-то человеческое. То, что едва поддавалось пониманию, но так хорошо возлагалось в историю, изображая невинную и неприкосновенную «Волю Огня». Напитанный воздух старой древесины, тлена и чего-то металлического оседал в легких, вынуждая время от времени морщить нос, сдерживая своё отвращение к сему месту, которое так и кишело очередным позывом рвоты. Не физическим, скорее – моральным. Ведь напоминало о том, что более не имеет никакой значимости: камни  больше напоминали могильные плиты, а старые иероглифы затерлись со временем, стирая память о прошлом.

Какая вера выживает в таких стенах? Действительно, только если это вера в самих себя. Бледные пальцы соприкоснулись с пыльной фреской – некогда гордая, нынче осыпающая. От прикосновения золото с нее сползло, обнажив глиняную основу. Лик забытого человека теперь напоминал прокаженного: половина лица – величие, половина – гримаса боли, а глаза полны смоляной пустоты, взирающими на паству с холодным безразличием, пытавшихся найти веру в своих соклановцев. Она протянула вторую руку вперед, стараясь, смести остатки пыли веером, но отражение рассыпалось гнилой тканью, обнажая истинную суть данного места – место не поклонения, а ловушка для душ. Механизм, с годами перемалывающий надежды в прах, что теперь хрустел у их ног, смешиваясь с костями тех, кто пришел сюда за ответами, но остался навсегда.

Он стоял неподвижно, молчаливо. Хотя, наверное, Юми надеялась на какой-то более лёгкий ответ с его уст, дабы не зарываться мысленно в этих каменных сводах и храмовой тьме, что призрачно дышала в её затылок. Пальцы с ужасом содрогнули, будто пропуская сквозь тело лёгкий разряд молнии, что тут же вынудил рефлекторно сделать шаг назад, убирая свои бледные руки от осыпающихся стен. Нет, ей не было страшно, скорее ужас вызывало осознание того, что данное место более напоминало ловушку, выстроенную годами чужими руками, что добровольно разрушили истинное наследие клана Учиха. Тяжелый, плотный кокон из прошлого, завернутый в погребальный саван, что стоило давно опустить в окровавленную землю сего проклятого места.  

Лезвие выскользнуло из ножен беззвучно. В тусклом свете дрожащих свечей оно казалось не металлом, а сгустком тьмы, материализовавшимся в его бледной, лёгкой руке. Словно выкованное не из стали, а из здешних кошмаров. Вечно бездонные, темные глаза не издавали  ненависти, ярости. Лишь странное, почти клиническое любопытство врача, вскрывающего труп, что бы найти причину собственной «болезни». Юми оставалось лишь наблюдать за происходящим, доверившись человеку, что в данную минуту был единственным, к кому та питала хоть какие-то чувства. Желание стереть это место с лица земли подпитывалось  сильнее с каждым неровным входом. И, наверное, она вполне себе могла сделать это за десяток секунд. Но.. они пришли сюда за ответами, которые хранятся где-то «глубже».

— Мы ведь не планируем устроить здесь погром…  да? — насмешливо пробормотала она, делая несколько ленивых шагов в сторону Учихи, стараясь держаться позади. Тот же в свою очередь казался весьма спокойным, не смотря на то, что его фаланги сжимали рукоять собственной катаны. Ни боевой стойки, ни какой-либо попытки к излишним разрушениям. Клинок лишь опустился вниз, оставаясь черной жилкой на его мраморной коже.

 Ей даже не нужно было видеть его лица — она прекрасно понимала, какая гримаса застыла на нем сейчас: безэмоциональность и беспримесная ясность цели. Наверное, именно это и останавливало Юми от безрассудных действий, что так и вертелись у неё на уме в виде безрассудного порыва что-то разрушить.

— Хм, знаешь. Я тут подумала.. 

Едва она хотела возразить брюнету, как нависшую тишину прервал незнакомый голос. Он начал свою речь с веры, но его слова рассыпались в прах, едва касаясь сознания. Брюнетка остановилась, наклонив свою голову в сторону, дабы окинуть монаха своим безразличным взглядом, стараясь вонзиться прямиком сквозь него. Сквозь потрепанную одежду. Сквозь морщины. Сквозь глаза, в которых виднелось «наследие» клана. Она видела то, что пряталось за этим старинным фасадом: страх, въевшийся в трухлые кости, слепую преданность догмам и трупный запах убеждений, которые давно следовало похоронить. Его «Воля огня»  была всего лишь пеплом на языке истории, которую тот перенял из чужих идеалов. 

«Вера» … Какое смешное слово для этого места. Веер сжался в руке настолько, что тонкая кость угрожала протянуть хрупкую кожу Учихи. Один взмах — и этот старик узнает, как «опадают» листья тех, кто пошел против собственных убеждений. Всего одно движение, один точный удар… Но Юми этого не сделала, лишь раздражающе перевела взгляд на Саске. Он же стоял как изваяние из черного базальта — непоколебимый, до ужаса холодный. Хотя, наверное, в глубине он довольствовался тем, что наконец-то нашел человека, что не будет задавать вопросов. Отныне — таковым является только он.

« Мудрость – это когда старики вовремя умирают, а не сулят свои пророчества. »  — возразила она про себя, расслабив руку и издав лёгкий, ядовитый смешок. Веко задёргалось от омерзения, а губы поджались друг с другом, сдерживая очередную колкую фразу. С такими, как он, приходилось быть «деликатной» — ровно до тех пор, пока это было выгодно.

Отвращение подкатывало к горлу каждый раз, когда монах открывал рот. Слова о «великом благе»  — оседали внутри неё черной копотью. Их хотелось стряхнуть. Содрать вместе с кожей. Но вместо этого Юми лишь сильнее сжимала зубы, пока челюсть не начинала истошно ныть. А после этого всё сменялось разочарованием. Глупым, детским. Ведь к сожалению, перед ней стоял всего лишь ещё один труп, который был слишком упрям, дабы вовремя пасть. Слишком глуп, что бы понять, что предательство – это не то, когда ты идешь против всех, это то — когда ты отрекаешься от себя.

– О какой вере ты говоришь? – она сделала несколько шагов вперёд, аккуратно обвивая Учиху своим телом, – Той, которая строилась на костях? Или быть может та… которая превратила клан в жертвенных агнцев на алтаре чужого благополучия? Значит ли, что быть достойным – это быть слепым? Слова немного расходятся с изначальным смыслом, ведь только слепой не заметит, насколько здесь все фальшиво. 

Храмное построение неизменно высилось над панорамной чертой квартала, когда-то утрудив землю каменным корнем, как зримое и осязаемое продолжение превосходства, наследия и фамильной почести. Когда-то воздвигнутая тщеславной рукой как память силе в крови грезящего тьмой рода, но сквозь года воплотившая в себе инфернальный холод замогильного камня. Своды из чадного гранита в основании, некогда возносящие двуцветие в веере над всеми, теперь лишь давили реалию массивной надгробной плитой, под коей разлагаются не тела, но человеческие амбиции. Ныне возвеличенная регалия необратимо осквернена трещинами, как и сама кровь, к коей принадлежит ее образ. Место, где никто и никогда не склонял головы перед божествами, но единодушно преклонял себя перед тенью собственной гордыни.

Более не храм, но забвение во плоти из дерева и камня никогда не служило пристанищем для вознесения молитвы чему-то ирреальному. Здесь не взывали просьбами к неощутимой силе в пустоте… Здесь возвеличивали словом лишь одну, когда-то непреложную и неотчужденную истинность — собственную мощь. Вера за ее стенами никогда не обращалась вовне, бессмертные идолы — непостижимая их тщеславию ипостась. Учиха изначала возводили на пьедестал лишь самих себя. Их амбиции — их боги. Их сила — их религия… Кровь — священное писание, передающее свои доктрины от одной линии жизни к последующей, от одних глаз к глазам другим. Но настоящим все это обратилось в пепел, кой непоколебимо оседает на кожу, чтобы пустить метастазу в плоть и обогнуть рассудок чередой болезненных осознаний. Кто-то покорно принимает это тавро, утопая в грезе, надиктованной чужой волей, а кто-то — пытается продрать себя до кости, чтобы только не прозябать свое время в чужеродной для себя реальности.

Более не храм и не алтарь, но лишь тень минувшего, разоренное течением времен зияние в хладных контрах за мириадой прямоугольных камней. Пепел питает всякий его остов, разводя материю на расщелины, кои каждым своим абиссальным изломом насыщают напоминание о том, что всему, что создается, рано или поздно суждено обрести облик руин. История вытравлена в этих стенах не смазанными чернильными линиями, но колким и едким пеплом. Не словом, но молчанием. Не верой, но бесплодностью каждой из попыток претворить неизбежное. Промоины в камне расходятся подобно рваным ранам, коим никогда не суждено затянуться. Но…

Может ли рана хотя бы остановить свою кровь, если ее изначальный смысл — вечно гноиться и разрастаться до некроза в одном общем узоре? Иной раз он вопреки собственной вере натыкался на мысль, что его клан, возможно, всегда был обречен на погибель. Если не через алую и оборванные жизни, то через клеймо, что изничтожает, смешивает, испускает из родовых жил сильную кровь. Что клан всегда существовал на изломах, покорно выжидая момент, когда один из них нанесет последний из ударов и все обратит в прах. Но люди, лишенные даяния алого в глазах, — не изломы…

Подошва черной сандалии тихо соприкоснулась с землей у подножия лестницы, и он замер подле нее. Окаменел каждой мышцей в теле, чтобы медленно поднять черноту в глазах к теневому абрису руиналии. Чтобы отдаться порыву и позволить прогальному пятну разъесть реалию воспоминанием, словно огню, пожирающему фотоснимок. Чтобы обратиться внутренним взором к давно помершим дням между далеким прошлым и настоящим.

Он бывал здесь и прежде, будучи ребенком, сшитым не из черно-смоляных нитей, но злата, полного детского простодушия. Но, каждый из шествий уже давно сжался в один неопределенный отпечаток, облеченный в сознании той самой чернильной каплей, что из раза в раз отравляет своим присутствием мысли, воплощаясь в отдельные обличья. Отец. Мать. Старший брат… Уже едва ли уловимая череда образов, среди коих одна единственная фигура всегда стоит особняком, преодолевая ступень за ступенью во главе. Силуэт, чье присутствие когда-то застилало собой все — и чья утрата стала заключительным сколом в единой картине.

Воспоминания имеют слишком яркие из цветов, чтобы противиться их затяжению, но ее голос, зазвучавший, словно по шелку провели хладной сталью, вынуждает оторваться от эфира между дорисованной памятью иллюзией и слишком отчетливой явью. Брюнет осторожно, без особого желания, отрывает взгляд от эфимерии перед собой, чтобы чуть шевельнуться хотя бы поворотом в голове и провести глазами линию до темного фиолета в ее очах, до ее лица, до руки, мягко соприкоснувшейся с древом торий. Чтобы отразить ее образ в угле за едва ли приспущенными веками, что впоследствии сомкнут взгляд.

Саске чуть склоняется головой , дозволяя смоляным прядям у лба найти на лицо тенью и сокрыть очередное проявление чувств, кои отказались покориться контролю. Холод и отстраненность, безразличие в глазах, недвижимый эмоциями лик, словно восковая маска, — его неотделимости, но и их глубина иной раз способна мгновением внести в каскад этих воплощений трещины. Совсем легкая дрожь волнится от грудной клетки по телу, впоследствии находя свой исход в дрогнувших пальцах, чтобы сломить их тремором, кой резко сжимается в кулаке и заковывает аффект в плоть. Не гнев… но следствие не произнесенных слов.

В ее голосе он не смог найти ничего, что стоило бы придать обсуждению. На что стоило бы дать ответ. Оставлять вопросы в воздухе молчанием — тоже способ внести ясность. Только излюбленное «хм» мягко содрогает воздух, прежде чем его «черная веха» сошла с места. А он, наведя глаза на храм в последний раз, следует за ней, неуверенно наступая на первую из ступеней и предаваясь повисшему в сознании эху слов о проклятии.

Шаринган…

С каждым шагом хлад камня под ним впивается в ноги фантомной болью, словно эфемерия каждым движением вжимается в кожу до сухожилий. У него нет желания пересекать пороги этого места, потому что за ними кроются незабвенные воспоминания, кои, как ни старайся, не убить в себе в одночасье. Но огонь в глазах, обдающий взгляд непонятными ему витиеватыми всполохами — веская причина, чтобы переступить через себя для познания.

Ступени, истертые сотнями ног до щербин, когда-то неустанно возносили носителей его крови, чтобы соприкоснуть их с вероучением, созданным веками назад проблеском багрянца в первых глазах. Исповедный габион древнее их обоих, древнее их предков, древнее самой Конохи. Не осязательностью — но идеологией. Он нашел свой оплот в этой земле, когда их клан считался гордостью, когда его уважали, когда с ним считались… когда его опасались. Прежде это место находило себя под солнцем, теперь — оно приняло свою участь под тенью. Собственной. Запертой в своем же бессилии, в сжатом кулаке через цепь.

Преддверие встретило их абсолютной тишиной, лишь изредка нарушаемой ледяным веянием ветров. Он оборвал свой шаг, застыв за спиной Юми, чтобы вновь очертить внешнюю личину стен, за коими поколения запирают свои секреты и ищут ответы в собственных глазах, давно уверовав через шепот праотцов, что вольны разглядеть в них будущее. Но реальность жестока, двусмысленна. Жизнь на чужих знаниях и осознании — лишь расплывчатое впечатление… Будущее уже написано за них слабейшими.

Пальцы неспешно тянутся к камню, осторожно вминаются в его шероховатости через ладонь, чтобы пропустить через свою бледность холод, предвещающий смерть его рода. Клана, что слишком долго жил в темноте, даже не цепляясь за собственные тени. Но двери обдает скрипом, и длань соскальзывает с зазубрий тверди, рассекаясь кожей до алой. Он ступает за ней в полумрак, отражая гул шагов от внутренних стен эхом. Запах сырого камня, старого дерева и чего-то близкого к металлическому разом ударяют по нему, вынуждая едва нахмурить брови. И что-то еще… Запах крови, иллюзорная фальшь, коей рано или поздно суждено найти свое место в реальности.

Нестерпимый кожей хлад проходится по полумраку залы: по стенам, украшенным замысловатым узором, по свечам, дрогнувшим от потока… по регалии из двух цветов на потолке. Но внутреннее убранство и поблеклые остатки величия резанных фресок не смогли завлечь его внимание. Чужие глаза в тени, кои вопреки текущей яви продолжают оберегать это место, интересовали его больше всего. 

Учиха двинулся вперед, настигая встречные ветра, чьим стремлением было пресечь приоткрытые двери, пока те громко не захлопнулись, сомкнув мрак за его спиной. Он ненавидел эти стены. Он противился их запаху. Он порицал саму их память. Потому что все это теперь было всего лишь пустотой. 

Юми вновь зазвучала голосом. И он вновь замер на месте, обращаясь к ней искосым взглядом. Но ответ снова стал тем, на что она не могла рассчитывать своевременно…

Они были союзниками. Были друзьями. Возможно, были единственными в этом клане, кто еще помнил, каким должно быть само имя Учиха. Но, ее слова о божествах, преклонениях, самой цели возведения этого места не вызвали в его лице ничего, кроме слабой ухмылки. Ведь… Никто из них не преклонял себя перед богами. Это место — оплот почитания верности своей же крови, силе и наследию. Прибежище веры в неоспоримую допустимость подчинить предопределение через глаза. Узор в глазах — святое писание. Истина, откуда черпается сила и ответы, но в конечном счете находят всего лишь себя. Если здесь и был бог, то только кровным, рожденным внутри клана, запертым до заката лет багровыми метинами за очами. Учиха всегда верили в свою исключительность, и этого было достаточно, чтобы возвести храм во славу себя.

Боги…

Сколько голосов произносили здесь негласные клятвы в непоколебимости? Учиха стремились к поднебесью, но нашли свой конец в подрезанных крыльях, задыхаясь в границах, кои обрисовала чужая… «Воля Огня». Коноха не разрушила никого из них — она дала им возможность сломать себя собственными руками. Как можно возносить молитвы своей силе и позволить загнать себя в угол? Храм подобен зеркалу, отражающему их гордость, кое обогнула черная трещина. Подобен безмолвному свидетелю, отравившей их слабости…

— Это место… — безразличие в глазах сходит с фигуры в стороне, на мгновение наскальзывая на вырезку в потолке. — Когда-то я приходил сюда с отцом… матерью… — тонкие пальцы чуть дрогнули в средних фалангах, прежде чем зайти за спину и лечь на кубический эфес, обогнуть его обратным хватом и сжать до белизны костяшек под черным наручем. — И старшим братом. — кромка лезвия медленно, с глухим скрежетом выскальзывает из ножен, пока не обнажит свое острие в отблеске. — Здесь нет богов, — усмешка снова трогает его лицо тенью, исходящей от дрожащих огней на оконечностях свечей. — Здесь Учиха поклоняются только самим себе.

Резкий взмах руки, и остроконечность меча прорезает воздух хлестким движением, обращаясь в древесность перед ним. Тишина отягощается легким звуком вибрации. И он замирает на миг, а после —  проскальзывает пальцами по рукояти и проходит вглубь помещения. Чтобы взглянуть в черноту, куда с трудом касается огонь свечи. Чтобы узнать все про «кровь» в своих глазах.

— Покажись…