Святое не пахнет тленом. Святое не оставляет в воздухе липкий, едва ощутимый налёт лжи.

Её интересовала только правда. Не та, что прячется за «мудрыми» изречения старика. Не та, что стыдливо прикрывалась множеством загадочных фраз, брошенных для вида. Нет. Та правда, которая течёт из порезанных артерий истории. Густая – как деготь, и такая же едкая. Не эти жалкие капли философии, что монах мазал по воздуху, будто пытаясь закрыть кровавые подтеки нового поколения парой пустых слов. Но то настоящее, что бьет фонтаном, когда вонзаешь лезвие в гнилую плоть традиций. Залитый облик. Медный привкус. Рваная рана, из которой хлещет та самая правда, которую он так старательно прятал.

… и совершенно не хотелось тратить время на театральные жесты. Произносить пафосные речи, задавать глупые вопросы. Все это было лишним. Таким же лишним, как украшение к клинку, чье истине предназначение заключалось лишь в одном: возвыситься в хрупкой руке на миг холодной вспышкой, дабы в следующее мгновенье испариться, оставляя после себя тонкую нить на морщинистой шее. Никаких лишних жестов, лишь чистая геометрия смерти. Прямая точка соприкосновения. Нужный угол атаки. А после – гробовое затишье. И, наверное, старик сам прекрасно осознавал, что его слова уже стали эпитафией, а его туша – всего лишь холст, на котором вот-вот появится совершенный мазок. Смерть – это ведь тоже искусство, а она – была готова создать очередной шедевр, руководствуясь сломанной кистью.

Но ей приходилось ждать.

Ждать, пока Саске надоест этот фарс. Пока чёрный взгляд ускользит в тень, а губы сомкнутся в молчании, пропуская все последующие действия как очередную деталь к их предстоящему плану. И в таком молчании не нужно спрашивать, о чём он  думает. Не нужно произносить бесполезных слов утешения или понимания.  Они давно прошли эту стадию.

Мир начал сгущаться. Все встало на грань. По телу прокатилась тонкая вибрация, как от удара по холодному стеклу. Резонировала не плоть – резонировалаТретий глаз Кагурыchakra(50) чакра. Сознание зацепилось за рябь на окружающем фоне, воссоздавая в глубине еле различимый, дрожащий след. Волна за волной. Она чувствовала их. Весьма точно, безошибочно. Источники этой мимолетной дрожи были знакомы. Выверенные до боли, слишком… родные? Тот самый металлический привкус в их чакре, что, кажется, был у каждого из них. Учиха.

Тонкая нить её концентрации медленно натянулась и... тут же оборвалась, вызывая лёгкое раздражение на её лице. Первыми в пространство ворвались не они. Не те два силуэта, которые отчетливо вырисовывались внутри неё как ожидаемый источник силы, которую даже можно было ощутить на вкус. Нет. В храм, словно комета влетел ребенок, карикатурный в своём облике: неуместный, слишком яркий. В идиотском, тёмно-зелёном костюме. Юми даже не стала вслушиваться в его речи. Только склонила голову и отошла в сторону, пропуская мимо себя будто не человека–  а сквозняк, не имеющий веса. Хрупкие пальцы проскользили по рукояти веера, лёгким жестом стряхивая со своей кожи случайное прикосновение. Своеобразная демонстрация недовольства, пропитанная нотами разочарования, ведь ждала она – не его, а тех, которые спустя несколько секунд заявились следом, прерывая своим присутствием уже прописанный, до мельчайших деталей,  план действий.

Но..

Где-то в отдалении, в призрачном колебании пространства, появилась новая «нота». Яркая, резкая, слишком… молодая. Знакомая по вкусу юности, амбиций и тщеславия. Приправленная той странной непоколебимостью, что нередко встречается у людей, ещё не научившихся сомневаться в себе. Слишком красивая… Не тонко, не изящно – вызывающе, робко обращая на себя внимание всех присутствующих.  Смотря на неё – Юми поймала себя на мысли, что на фоне неё она смотрится слишком тускло, просто. И данное чувство совершенно не было связанно с ревностью. Скорее легкое напоминание о том, что мир не крутится вокруг её оси. Но красота – лишь оболочка, за которой можно наблюдать бесконечно, однако если за ней ничего не стоит – в этом попросту нету смысла.

— Сарада… — сухая, почти отстраненная улыбка коснулась её губ, в то время как фиолетовые глазницы аккуратно пробежались по очертаниям фигуры собеседницы, останавливаясь где-то на верхушке ресниц, — Мы, видимо, слишком давно не виделись. Кто бы мог подумать что ты вырастишь так быстро.  И… собрания меня более не интересуют.

В её тоне не было восхищения, как и не было холода. Лишь ровное удивление, будто бы она пыталась мысленно примерить облик юной девушки к воспоминаниям, где та была ещё ребенком. Закончив скромный диалог, куноичи сделала шаг в сторону, чуть приподнимая свой подбородок, позволяя тусклому свету пробежаться по ровной линии её скул. Взгляд вновь скользнул в сторону толпы, что постепенно заполняла храм — чужие лица, знакомые лица, полузабытые. Всё это сливалось в пыльную мозаику присутствия, от которой веяло безликой нуждой принадлежать. Но ей не нужно было принадлежать. Не клану, не этим стенам, не собранию.  Более – нет.

Её интересовал лишь один человек.

Тот, в чьей тени можно было спокойно дышать. Тот, за кем стоило идти не потому, что он был прав, а потому, что он был единственный, кто понимал, насколько правды не существует вовсе. Человек, чьё молчание было красноречивее любой проповеди, и человек в чьем взгляде не было искупления – только обрывки света, выжженные до чёрного. И даже если следовать за ним, означало выбирать боль, вместо спокойствия – она ни разу не задумается над правильностью данного выбора.  Потому что следовать  за ним – значило быть живой. Быть частью не мира, но судьбы, которую она смогла найти сквозь годы.

Когда он наконец-то двинулся, Юми сразу же последовала за ним. Длинные ноги ступали по полу храма лёгкими, почти незаметными движениями, стараясь не нарушать  излишним шумом и без того неловкие паузы. Губы не проронили ни слова: ни объяснений, ни прощаний, лишь лёгкое движение плеча и почти незаметный разворот бедра – этого был достаточно, что бы подтвердить свои намеренья. Попутно следуя к выходу, куноичи лишь на мгновенье остановилась возле «дуэта» из двух  первоприбывших, задерживаясь взглядом не на их лицах, а на тонких, едва заметных деталях. В фиолетовых глазницах проблеснуло едва уловимое сожаление, которое скорее казалось ускользающей загадкой и холодным любопытством, которые те навряд-ли смогли бы уловить моментально.  Один – был слишком болезненным напоминаем о прошлом, а второй – не вызывал ничего, кроме презрения.

— Наверное, ты хочешь мне сказать о чём-то…  Да? — она обратилась к Джину, слегка приподнимая свой взгляд, а после проследовав далее, — Не стоит. Я и без этого все «чувствую».

Чуть поодаль, будто вне событий – она уже давно ощущала иное присутствие. Едва различимое, искаженное временем и кучей всего того, о чем даже сложно было думать. Что-то отстранено родное. Это была чакра Рюсена. Она ощущала её на задворках сознания, стараясь мысленно воссоздать его образ внутри мыслей. И всё же, она не искала его взгляд. Не пыталась найти хоть каплю сил, дабы вызвать его из «тени», ведь осознание доходило слишком быстро – эта встреча может быть тяжелее, чего годы её отсутствия.

Собранный веер опустился к её пояснице, плавно заходя за широкий, темный пояс. Тонкая рука поднялась вверх, складывая одну единственную печатьПолет Бога Громаchakra(80) , в то время как вторая скользнула вперёд, сначала коснувшись плеча Саске сзади, а затем медленно, почти чувственно обогнув его силуэт, вместе с телом. Ладонь замерла на груди Учихи, словно пытаясь прочувствовать не хлад его кожи, а именно – сердца, которое пробивалось сквозь слой одежды и грудную клетку лёгкой пульсацией.

— Что же, «свидание» не удалось. Печально.

Пурпур её взглядов встретил черную бездну, когда в ту же секунду их силуэты размылись, оставляя после себя лишь лёгкий порыв ветра, оседающий на ступенях храма.