[ Убийство Монаха Отступника - ранг С ]

Сырая земля тихо хрустела под обувью нашего Узумаки, пока тот неторопливо двигался сквозь леса Страны Огня. Ветер лениво раскачивал верхушки деревьев, а редкие капли дождя срывались вниз, постепенно намачивая одеяние странника. Всё вокруг казалось слишком спокойным. Настолько, что чужое присутствие ощущалось ещё до того, как впереди послышались тяжёлые шаги.

Из-за деревьев показался мужчина в потрёпанной монашеской одежде. На поясе висел короткий клинок, а его взгляд был полон раздражения и жадности. От былого спокойствия монаха не осталось ничего - только грязь, грубая сила и желание выжить любой ценой.

- Хех... Рыжий. Один в лесу? Похоже сегодня мне наконец повезло.

Нагато остановился. Его взглядРиннеган() медленно поднялся на незнакомца, изучая каждое движение. Тот держался уверенно - слишком уверенно для обычного бандита. Напряжённые плечи и тяжёлое дыхание выдавали человека, привыкшего решать всё кулаками.

- Уйди с дороги. - спокойно произнёс Нагато.

Но монах лишь усмехнулся и резко сорвался с места. Дальше поступили несколько быстрых рывков и попытки ударов ногой в корпус, от которых Узумаки с лёгкостью увернулся. Воздух коротко свистнул рядом с лицом Нагато и в следующий миг рукав его плаща слегка дрогнул.

- Достаточно... - коротко проговорил рыжеволосый, после чего из складок его одежды с резким звоном вырвался длинный металлический штырьМеталл Чакрыchakra(7) 515, что был вдоволь напитан чакрой. Монах успел лишь расширить глаза, когда острый конец штыря моментально вонзился в его сердце.

- Что-о, за... - глаза монаха расширились от боли. На мгновение ему показалось, что урон был не большой, однако уже в следующую секунду металлический штырь, напитанный чакрой, продолжил движение вперёд. Острый наконечник безжалостно пробил плоть насквозь и показался с другой стороны тела врага.

Изо рта мужчины вырвался хриплый крик. Тело дёрнулось, а ноги невольно отступили назад. Кровь быстро начала растекаться по одежде, тёмными пятнами пропитывая ткань и стекая на землю. Каждое движение причиняло всё большую боль, а вместе с кровью его постепенно покидали силы.

- Ты сам сделал свой выбор. Я лишь позволил тебе столкнуться с его последствиями. - промолвил Нагато, после чего несколько секунд молча смотрел на умирающего мужчину. В его взгляде не было ни ненависти, ни удовлетворения -  лишь привычное безразличие. Развернувшись, рыжеволосый спокойно направился дальше по лесной тропе, оставляя позади затихающие хрипы и пятна крови на мокрой земле.

Лес Конохи постепенно остался позади. Тропы становились уже, а воздух - тяжелее и прохладнее. Рыжеволосый мужчина двигался без спешки, почти бесшумно, лишь изредка поднимая взгляд к серому небу сквозь густые ветви.

"Чем дальше от деревни - тем тише мысли..." - мелькнуло в голове. Люди в больших деревнях жили слишком спокойно, будто войны никогда не существовало. Нагато слабо прикрыл глаза и продолжил путь через леса Страны Огня, вслушиваясь в шум ветра и далёкий треск ветвей.

ПОСТ ДЛЯ КОНКУРСА.

Он не стал отвечать.

Не потому что не услышал. Просто слова в Готэме были дешёвым товаром. Их произносили слишком часто, слишком громко, слишком бессмысленно. Итачи давно научился не тратить дыхание на то, что не меняет ровным счётом ничего. Вместо этого он просто спустился.

Без свиста. Без хлопка плаща. Без эффектной тени, которая падает на жертву за секунду до удара. Он просто перестал быть частью крыши и стал частью переулка. Бесшумно. Как ниндзя. Как тот, кто в другом мире привык исчезать раньше, чем противник успевал моргнуть. Харли замерла.

Не от страха. Итачи видел — эта женщина не боялась ничего, кроме скуки. Она замерла от предвкушения. От того электрического разряда, который пробегал между двумя хищниками перед тем, как один из них останется лежать. Только сейчас, глядя в её расширенные зрачки, он понял, что это предвкушение было не только дракой. В Готэме границы стирались быстро. Слишком быстро.

Она не знала, что он не хищник. Он — возмездие. Разница тонкая, но важная. Особенно когда женщина смотрит на тебя так, будто готова разорвать или раздеть. Или и то, и другое одновременно.

— Танцевать будешь одна, — сказал Итачи.

Голос — через модулятор, низкий, рваный, похожий на рык больного зверя. Никакой магии. Никакой чакры. Только связки, натренированные кричать в ночь так, чтобы преступники забывали свои имена. Но сейчас в этом рыке проскользнуло что-то ещё. Хрипотца. Та, что появляется, когда горло пересыхает не от крика. От чего-то более тёмного.

Он вышел на свет. Медленно. Сапоги ступали по мокрому асфальту беззвучно — техника, которую не отнять, даже если отнять всё остальное. Харли проследила взглядом за его движением. С головы до ног. Медленно. Как кошка, которая решила, что мышь — это ещё не всё. Её взгляд задержался на его поясе. На том, как плащ облегает бёдра. Итачи почувствовал этот взгляд кожей. Сквозь броню.

Маска скрывала лицо. Но не глаза. В прорезях для глаз не было ни зрачков, ни бликов. Только два белых пятна, холодных, как зимняя луна. Но Харли смотрела не в них. Она смотрела ниже. Туда, где под броней угадывались мышцы. Широкие плечи. Тяжёлый пояс, который оттягивал бёдра. Итачи сжал челюсть. Маска скрыла это движение. Хорошо. Потому что он не хотел, чтобы она знала, как действует на него её взгляд.

— Ты увлеклась пациентом, — продолжил он, останавливаясь в трёх метрах от неё. Достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. Достаточно далеко, чтобы её бита не достала. Она втянула носом воздух. Медленно. Смакуя. Как будто пробовала его на вкус.

— Слетела с катушек. Стала клоуном? И теперь ты думаешь, что свобода — это бить по головам тех, кто слабее.

Он слегка наклонил голову. Изучал её. Не как мужчина женщину. Как врач — пациента. Как шиноби — противника. Но где-то глубоко, на дне сознания, шевельнулось то, что он похоронил. Простое. Животное. Которое замечало, как ткань топа натягивается на груди, когда она дышит. Как влажно блестят её губы в неоновом свете фонаря. Как её пальцы — тонкие, с обкусанными ногтями — сжимают рукоять биты. И как легко эти пальцы могли бы сжимать что-то другое.

— Ты ошиблась, Харли. Он сделал шаг.

Она не отступила. Наоборот — качнулась вперёд, чуть разводя бёдра в шортах. Провокация. Или привычка. Или и то, и другое. Итачи не моргнул, но его пальцы в перчатках сжались в кулак. Не для удара. Чтобы не сорваться. Не схватить её за эти бёдра. Не прижать к стене. Не сделать то, от чего потом будет не отмыться.

Они были зеркалами друг друга. Сломанными, кривыми. Такими, что вместо лица в них отражалась только тьма. И то, что пряталось в этой тьме. Голод. Одиночество. Желание почувствовать хоть что-то, кроме бетона под ногами и чужой крови на губах.

Хана когда-то носила белый халат. Лечила. Спасала. Верила, что мир можно исправить добром. Пока не поняла, что добро — это скучно. Пока не встретила того, кто показал ей, как весело быть плохой. Как сладко — быть грязной. Как освобождает боль, когда её причиняешь не себе.

Итачи тоже когда-то верил. В Коноху. В Хокаге. В то, что, став сильнейшим, он остановит все войны. А потом вырезал весь свой клан. Своими собственными руками. Ради мира, который так и не наступил. То была прошлая жизнь. И теперь каждую ночь он надевал чужую шкуру, чтобы не чувствовать, как своя зудит и гноится. Чтобы не чувствовать, как внутри, под слоями льда и стали, всё ещё что-то горит. И этот огонь — не ненависть. Не месть. Что-то постыдное. Живое. Голодное.

Они оба предали то, кем были. И оба нашли новую кожу, в которой легче дышать. Она — в кислотных хвостиках и бите с сердечками. Он — в чёрном плаще и маске с заострёнными ушами. Вестник правосудия.

Разница была только в том, что Харли танцевала под музыку хаоса. А Итачи застыл в тишине порядка, который держался на его кулаках и сломанных чужих костях. Но тишина эта была обманчивой. Под ней, как под тонким льдом, билось то же самое безумие. Просто направленное внутрь. На себя.

— Свобода заканчивается там, где начинается чужой страх, — сказал он. Голос сел. Сорвался на хрип. Модулятор сбоил. — Твой танец — фальшь. Твоя страсть — наркотик. Ты не живёшь совсем. Ты сгораешь.

Он сделал ещё шаг.

Теперь их разделял только метр. Итачи чувствовал жар её тела. Или это у него самого поднялась температура? Он перестал различать. Её запах — приторный, сладкий, с нотками пороха и ещё чего-то, от чего темнело в глазах — заполняя лёгкие. Он хотел выдохнуть. Но не мог. Воздух стал слишком тяжёлым.

— И когда догоришь — останется только пустота. И тишина. И ты останешься одна с этой тишиной.

Ещё шаг. Полметра.

Она не отступила. Он видел, как расширились её зрачки. Как приоткрылись губы. Как под колготками в сеточку напряглись мышцы бёдер. Она была готова. Не к бою. К чему-то другому. Итачи знал это выражение.

Ещё шаг. Вплотную.

Теперь бита могла достать. Теперь она могла замахнуться. Могла разбить ему череп — если бы успела. Вместо этого она опустила оружие. Деревяшка стукнулась об асфальт. Глухо. Почти бесшумно.

Она смотрела на него снизу вверх. Он был выше. Намного. Тень от его плаща накрывала её целиком, как одеяло. Как саван. Итачи смотрел в её розовые глаза и видел там отражение собственной тьмы. И ещё что-то. То, от чего перехватывало дыхание. Желание. Чистое. Безумное. Не знающее правил.

Она не сказала ни слова. Не спросила ничего. Просто стояла. Дышала. Ждала. Её грудь — под тонкой тканью топа, без белья — вздымалась часто. Неровно. Итачи считал эти движения. «Один. Два. Три. Сбился.» Потому что его собственное сердце стучало в другом ритме. Бешеном.

Он видел, как капля дождя скатилась по её ключице. Задержалась в ямочке у основания шеи. Медленно поползла ниже. Туда, где ткань становилась темнее от влаги. Итачи проследил за этой каплей. Не моргнул. Не отвернулся. Позволил себе эту слабость. Один раз. На секунду.

Его пальцы дрогнули. Перчатка скрипнула. Он хотел дотронуться до неё. До этой капли. До её шеи. До того места, где пульс бился так же бешено, как у него. Сильнее. Громче. Итачи не пошевелился. Потому что знал: если он дотронется — не остановится.

— Аркхэм, — сказал он. Голос треснул. Модулятор зашипел помехами. —Больница. Или морг. Выбирай.

Она молчала. Только смотрела. И в её взгляде было что-то, от чего у него пересохло в горле. От чего кровь прилила туда, куда не должна была приливать в разгар боя. Итачи ненавидел себя за это. И не мог ничего с собой сделать. Парень в кожанке затих — не то умер, не то притворялся. Итачи не знал. Не хотел знать. В его мире сейчас была только она. Розовые хвостики. Грязные колготки. Губы, которые она облизала, не отводя взгляда.

Итачи сглотнул. Кадык дёрнулся под маской. Он надеялся, что она не заметила. Она заметила. Всё. Он понял это по тому, как её улыбка стала шире. Безумнее. Она всё ещё молчала. Но её молчание было громче любых слов. Оно обещало. Искушало. Раздевало. Итачи стоял неподвижно. Плащ не шевелился. Тени застыли.

Но под плащом, под бронёй, под слоями льда и стали — всё горело. И он не мог потушить этот огонь. Не мог остановить этот пожар. Мог только смотреть в её розовые глаза и ждать. Пока она скажет то, что перевернёт всё. Или пока она не скажет ничего. И тогда перевернётся он сам. Готэм ждал вместе с ним.

ПОСТ ВНЕ КОНКУРСА.

ЕСЛИ ВСЕ СТЕСНЯЮТСЯ ТО Я ПОЖАЛУЙ НАЧНУ!^^

Свист рассекаемого воздуха оборвался глухим, сочным "ХРЯСЬ". Тяжёлая бейсбольная бита, сплошь разрисованная кривыми сердечками, каляками-маляками и пожеланием "спокойной ночи", встретилась с челюстью, издав глухой, тупой звук выбитых зубов. Парень в грязной кожанке кувыркнулся через голову падая на грязный, еще мокрый после дождя асфальт. 

- Добро пожаловать в Готэм, кексик! Ночной, промерзший до самых костей, пахнущий тухлой рыбой, машинным маслом и стахом. Мой любимый город! город миллиона возможностей, и одной розовоглазой твари, с двумя хвостиками!

Хана - точнее, теперь её звали исключительно "Харли" или "эта су**а", изящно крутанула биту на пальцах, словно это был не кусок тяжёлого дерева, а лёгкий веер куноичи. 

"Ах, ну да, "куноичи... Какое смешное слово. Из какой это было жизни? Из той, где нужно ходить по струночке, лечить занудных шиноби и бесконечно активировать свой бьякуган? Фу-у-у, какая скука! Настоящая тошнотворная серость! Здесь, в этом восхитительном, насквозь прогнившем неновом мире, всё гораздо, гораздо веселее!"

Она сделала глубокий вдох. Прохладный, сырой воздух ночного переулка ворвался в лёгкие. Ткань её вызывающе короткого, облегающего топа и разодранных в хлам колготок в сеточку натянулась на груди, когда она потянулась, закинув деревянную подружку на плечи. Короткие двухцветные хвостики - безумный коктейль из кислотно-розового и ядовито-синего весело качнулись в такт её движениям.

- Переулок в самом сердце Готэма. Обожаю такие места. Здесь пахнет мокрой псиной, дешевым паленым виски, отсыревшим картоном и… страхом. Густым, липким страхом, который сочится из каждой поры... блеск... секси!

Она обошла его по кругу, покачивая бедрами и игриво вильнув попкой под обтягивающими шортиками.

- Знаешь, в чем твоя проблема, пупсик? Ты абсолютно, совершенно, катастрофически, безнадежно скучен. Никакой фантазии!! Тут! В Готэме! Серьезно? Быть скучным тут это просто преступление! 

Парнишка в грязной кожанке попытался что-то промычать через разбитые губы. Его глаза - дикие, налитые кровью от лопнувших сосудов — умоляюще смотрели на нее отражая мерцание неоновой вывески "Стр**тиз и пончики". 

- Ой, да ладно тебе, не строй из себя мученика! — она прикусила нижнюю губу, чувствуя на ней солоноватый вкус. Внутри меня все горит, все вибрирует от избыточного, лихорадочного тепла. Это как электрический ток, который бежит по венам, заставляя сердце стучать в бешеном ритме. Психопатка? Возможно. Но Боже мой, до чего же это приятное чувство.

Ирьенин, в прошлой жизни, медленно опустилась на корточки. В нос парнишки ударил запах ее духов - приторно-сладких, с нотками жевательной резинки и пороха. Палец плавным, скользящим движением провел по его окровавленной щеке, а затем… резко, проник в рот, заставляя прикусить кожу сквозь ткань перчатки.

- Не отставай от ритма. Я ведь могу быть очень нежной… если сама этого пожелаю. Но сегодня я не в духе.

Хана-Харли резко выдернула палец, поднялась во весь рост и с кошачьей грацией потянулась, выгибая спину. Вены на висках слегка пульсировали, а мир вокруг казался невероятно четким, ярким, почти осязаемым. 

- Тебе не кажется, - она снова замахнулась битой, чувствуя, как мышцы приятно напрягаются, - что этот город - один большой вызов? Все эти правила, законы, приличия… Они же созданы для того, чтобы их нарушать. Чтобы посмотреть, что скрывается за этой ледяной, идеальной стеной нормальности. И знаешь что? Там внутри пустота. Зато здесь… здесь столько страсти!

БАХ!!

- Знаешь, пирожочек, я ведь тоже когда-то хотела быть легальной, честной, хорошим гражданином общества, - она оскалилась, вспоминая свое прошлое в белом халате. - Скука смертная. Получалось так себе, если честно. Все-таки меня тянуло к плохим парням... и не только парням. К тем, кто умеет рисковать шкурой. К тем, у кого внутри горит такой же пожар.

Она отошла на пару шагов, принимая идеальную стойку бэттера, бедра покачивались, в такт этой смертельной красоте и грации. Хана-Харли замерла, смакуя мгновение перед финальным ударом, как вдруг безумную неоновую симфонию переулка разрезал резкий, леденящий свист.

Черная тень, соткавшаяся прямо из ночного смога, обрушилась сверху. Тяжелый стальной бэтаранг с глухим металлическим звоном врезался в древесину, едва не выбив оружие из её пальцев. Острый зазубренный край намертво засел в нарисованном краской сердечке.

Она отскочила назад, заливаясь восторженным, хриплым, абсолютно безумным смехом. Вверху, на фоне грозового неба Готэма, у самого края полуразрушенной крыши, на мгновение затрепетал тяжелый темный плащ, напоминающий крылья гигантской летучей мыши. Воздух вокруг мгновенно стал тяжелым, почти осязаемым, а в ушах зазвучал зловещий рокот чужого, смертоносного присутствия.

- О-о-о, а вот и главный критик моего шоу! - пропела Хана-Харли, посылая воздушный поцелуй во тьму, где уже зажигались два холодные, белые щели маски. Заждалась, ушастик! Начнем настоящий танец?

Слова Рея заставили Хану тихо, гортанно рассмеяться. Этот парень так отчаянно цеплялся за свою роль "бедного торговца", что это уже вызывало у неё искреннее восхищение.

- Обычный торговец не стал бы демонстрировать такую... ммм... как бы точнее сказать... хищную реакцию секундами ранее. И от тебя Рей-кун потрясающе пахнет... женскими запахами... ммм... просто сводит меня с ума. Газетенки Конохи слишком скучны для таких заголовков, Рей-кун, - шепнула она, и её дыхание коснулось его уха. К тому же, портить такую редкую шкурку - непозволительная роскошь.

Каждое мгновение этой прогулки по сумеречной Конохе казалось Хане затянувшимся, сладостным сном, где грани реальности истончались под воздействием бурлящего в её жилах сендзюцу. Мир, зажатый в тиски её активированного бьякуганаБьякуганchakra(6) , сузился до трёх контрастных величин: безупречной, пугающей геометрии чакры Орочимару впереди, хаотичного, лихорадочного костра энергии Рея рядом и её собственного, пульсирующего нетерпенияРежим лисьего отшельникаchakra(25) sen(25) .

Её пальцы, до сих пор сжимавшие предплечье Кагуи, не просто держали его - они изучали. Через плотную ткань его одежды Хана ощущала, как под кожей парня перекатываются тугие, жесткие мышцы, как лихорадочно бьётся его пульс. Ей безумно нравилась эта его мнимая покорность, эта маска "бедного, беззащитного торговца".

Хана тихо, грудно рассмеялась. Она сделала ещё полшага вбок, практически стирая любое свободное пространство между ними. Теперь её бедро при каждом движении мягко сталкивалось с его бедром, а край её короткого розового кимоно скользил по его ногам, дразня и отвлекая.

- Если я и решу растворить тебя в этих тенях, поверь, никто и никогда об этом не узнает. Ты просто исчезнешь... останешься здесь, со мной, запертый в этой ночи. Тебе ведь нравится эта мысль, правда? Твоё тело говорит мне "да", даже если твои губы пытаются спорить. Ты говоришь, что у тебя нет крутых способностей? Не лги мне. Мои глаза видят твою суть. В тебе скрыта такая буря, от которой эта тихая, правильная Коноха содрогнулась бы. И мне до безумия хочется стать той, кто выпустит эту бурю наружу. Хотя... мжет быть это еще тайна для тебя самого. 

Ирьенин весело подмигнула одновременно показав язык. 

Она медленно, с расстановкой провела указательным пальцем по его подбородку, спускаясь к шее, туда, где испуганно и часто билась жилка. Её ноготь слегка царапнул кожу, для опытного ирьенина подобное движение по отношению к врагу означало бы одно - смерть. 

- Обычный торговец давно бы сбежал, сверкая пятками, а ты идёшь... со мной. Ты рискуешь, потому что этот азарт - твоя истинная природа. Так прекрати притворяться овечкой. В этом доме, куда он нас ведёт... там не будет места правилам. Там будет только "огоньб" и тьма... 

В этот момент впереди раздался ровный, леденящий душу голос Орочимару: "Нам сюда... Сегодня вы будете моими гостями". Этот звук подействовал на Хану как ушат ледяной воды, но не остудил её пыл, а лишь придал ему чёткую, острую направленность.