«Ичираку» никогда не было просто «каким-то местом» — одной из безликих лапшичных, где утоляют голод и тут же забывают дорогу обратно. «Ичираку Рамен» жило собственной жизнью, вплетённой в саму ткань деревни, — тихой, неторопливой, но удивительно устойчивой. Здесь не только подавали горячий, наваристый рамен с густым бульоном и пряным ароматом, от которого невольно замирало сердце. Сюда приходили за большим — за чувством дома, которое невозможно ни подделать, ни заменить.

Этого не понимали разве что те, кто ещё не успел пустить корни в Конохе. Рей был одним из них.

Под скрипучими балками и выцветшей занавеской с иероглифами выросло не одно поколение шиноби. Старожилы ещё помнили Теучи молодым — быстрым, неутомимым, с неизменной улыбкой и ловкими руками, — и крошечную Аяме, едва достающую до стойки и старательно копирующую отца. Помнили, как скромный деревянный ларёк год за годом обрастал деталями, становясь крепче, просторнее, но не теряя своей души. И всё это — на том же самом месте, словно время здесь шло иначе.

Сюда заходили перед миссиями — на удачу, на сытый желудок, на пару добрых слов. Сюда возвращались после — уставшие, измотанные, иногда молчаливые, иногда нарочито шумные, будто стараясь заглушить пережитое. Здесь сидели те, кто когда-то был шумными генинами, а теперь держал на плечах судьбу деревни. Здесь делили радость побед и переживали горечь утрат.

В «Ичираку» всегда было тепло. Не только от пара над чашами и огня за стойкой. Это было другое тепло — человеческое, тихое, принимающее без лишних вопросов. Такое, к которому возвращаются.

Хана приняла заказ, с лёгким поклоном поблагодарила неизменного хозяина и повара — Теучи-сана — и, осторожно прижимая миску, из которой поднимался ароматный пар, присела рядом с Реем. Лапша мягко колыхнулась в бульоне, тонкие ломтики мяса блеснули на поверхности, зелёный лук добавлял свежести густому, насыщенному запаху.

— Итадакимасу! — звонко пропела она, радостно хлопнув в ладоши.

В такие мгновения мир становился проще. И, возможно, немного теплее.

— Правда ведь здесь замечательно? — спросила куноичи, поддевая палочками кусочек мяса. — Сколько себя помню, «Ичираку» всегда был тут… Сколько слёз я пролила за этой стойкой — хватило бы полы вымыть.

Она говорила легко, почти смеясь, но сердце на короткий миг болезненно сжалось. В памяти всплыли Кори, катастрофа с Зеро, история с одноглазой… Хана коротко повела головой из стороны в сторону, словно стряхивая с себя тени прошлого. Всё равно именно сюда её тянуло в такие моменты — когда жизнь делала очередной резкий, почти нелепый и одновременно трагичный вираж.

— Ну разумеется, я тебя вспомнила! Я же говорила, что мы ещё увидимся.

Её глаза лукаво сузились, впившись в Рея. Она чуть подалась к нему, и голос стал тише, почти шёпотом:

— Ты здесь просто поесть… или тоже хотел меня... увидеть? Тогда... можем... углубить знакомство!

Акцент упал именно на эти два слова: "хотел меня" и "углубить знакомство".

Она втянула воздух. Знакомый запах — тёплый, с лёгкой сладостью масла, примесью дыма, леса и чего-то почти неуловимого.

— А ты всё так же приятно пахнешь… Знаешь, я немного чувствую себя виноватой — за то, что тебя приняли за шпиона…

Хьюга осеклась, театрально прикрыв рот ладонью, но в глазах плясало озорство.

— Ой… прости. Проговорилась. Хотя, если честно, выглядел ты тогда крайне подозрительно. Да ещё и рядом с деревней… да ещё и возле той лаборатории, где меня держали...

Она не договорила.

Сначала пришло ощущение.

Лёгкий холодок скользнул вдоль позвоночника. Где-то глубже, под животом,  сладко и колко потянуло — на грани тревоги и возбуждения. Затем — запах. Стерильность, формальдегид, металл… и кровь. Такой запах бывает только у шиноби, прошедших слишком многое и ставших чрезвычайно опасными.

Они бывают разными — дружелюбными, мрачными, отстранёнными. Но в их глазах всегда одно и то же: оценка. Угроза? Или нет смысла тратить внимание?

Он появился почти незаметно. Бледная кожа, странные глаза.

Знакомое ощущение кольнуло памятью — нечто подобное исходило лишь от одного человека. Рюссена.

— Да вы издеваетесь… ещё один? — тихо протянула Хана, заставляя себя отвернуться, когда шиноби спокойно занял место неподалёку.

Но даже не глядя, она чувствовала его — всей спиной. Эта аура тянула, как свет тянет ночное насекомое.

— Одну порцию, пожалуйста, — произнёс он ровно.

И в тот же миг её чакра вспыхнулаРежим лисьего отшельникаchakra(50) sen(50) .

Коротко. Резко. Вне контроля.

Словно приливной волной, по телу прошёл импульс — и на долю секунды за её спиной проявились полупрозрачные хвосты, сотканные из чакры. По «Ичираку», как тихое, невидимое цунами, разошлась волна её особых феромонов.

Воздух едва заметно дрогнул.

По согласованию с игроками Кагуя Рей и Орочимару попадают под действие лисьих феромонов Ханы. 

Спустя короткий миг пространство у входа в знаменитую лапшичную «Ичираку» пошло едва заметной рябьюШуншинchakra(50) . Из этой ряби, соткавшись словно из теней и пыли, выступил худощавый, аристократически утонченный силуэт. Два шага отделяли его от тканевой занавески с каллиграфической надписью. Место было выбрано безошибочно: идеальная сцена для показательного появления. Не то чтобы он испытывал голод — его тело давно научилось обходиться без многого из того, что составляло рацион обычных смертных. Однако зайти, присесть у всех на виду, заказать миску дымящегося бульона — в этом крылся иной расчет. Прикинуться человеком, разделяющим простые людские радости, значило стереть острые углы подозрений. Мотивы же, лежащие глубже этого спектакля, оставались известны ему одному.

Плавным движением он отодвинул занавеску и перешагнул порог.

Внутри гудел привычный для обеденного часа шум: булькал кипящий бульон, стучали палочки, звучали  голоса посетителей. Теплый пар плавал под низким потолком, насыщенный запахами свинины и специй. Его появление не вызвало тишины, но изменило само качество шума: смех стал чуть тише, пара посетителей, не отдавая себе отчета, пересела поудобнее, словно желая оказаться подальше от сквозняка. Лицо вошедшего было словно выточено из бледного мрамора — ни единой морщинки, ни намека на сокращение лицевых мышц. Маска покоя, за которой не угадывалось ничего.

Он проследовал к деревянной стойке практически беззвучно. Движения его оставались узнаваемо текучими: он не шел — перетекал от порога к высокому табурету, стоящему перед стойкой. Опустился на сиденье так же плавно, как лист ложится на воду. Согнутую в локте руку положил на край столешницы — жест одновременно небрежный и точный, словно отмеренный по линейке.

— Одну порцию, пожалуйста, — произнес он.

Голос звучал негромко, с той особой сухой хрипотцой, какая бывает после долгого молчания. Слова тянулись медленно, коротко, словно доносились из глубины пустого колодца. И все же в самой интонации, в оболочке этих тягучих звуков, проступали тонкие нотки безупречной, почти старомодной учтивости. Хозяин, обернувшийся на голос, не заметил за вежливым «пожалуйста» ничего необычного. Просто ещё один клиент. Просто уставший шиноби, решивший перекусить горячим бульоном. Обычное дело.

Они шли почти бок о бок. Он опережал девушку всего на полкорпуса — ровно настолько, чтобы вести, но не отрываться, чтобы слышать каждое слово. Она говорила, а он слушал, временами удивляясь изломам её логики: та петляла, как горная тропа, то ныряя в дебри отвлеченных аналогий, то вдруг выныривая к пугающе точным выводам.

Встречный людской поток расступался перед этим странным дуэтом, словно подчиняясь беззвучной команде. Ни он, ни она ничем особенным не выделялись из серой уличной массы: двое шиноби, одетых скромно, без опознавательных знаков, без демонстративной гордыни. Но что-то заставляло прохожих уступать дорогу чуть раньше, чем того требовали приличия. Он отметил про себя любопытную деталь: поле отчуждения, которое генерировало одно лишь его присутствие, теперь накрывало и спутницу. Люди шарахались не от него одного — от их пары. Он усмехнулся уголком губ. Занятно.

— Что роднит ткань и людей? — произнес он, откликаясь на какую-то её реплику. — И то и другое можно перекроить. Распороть по швам. Сшить заново… в нечто совершенно иное. Уникальное.

Слова легли ровно, без нажима — просто мысль, брошенная под ноги, чтобы она споткнулась о неё и задумалась. Его поступь оставалась мягкой; толпа перед ними продолжала редеть, раздаваясь в стороны, как вода под носом лодки.

— Что до соседей, — добавил он уже суше, с металлическим холодком в голосе, — они лишь мешают.

Фраза упала отрезанным ломтем. Тема закрыта.

Пройдя в таком ритме еще некоторое расстояние и достигнув неприметного перекрестка, он остановился. Голова повернулась в сторону спутницы — плавно, без рывка.

— Здесь наши пути разойдутся, — голос звучал спокойно, почти буднично. — Ненадолго.

Он выдержал паузу. Ту самую, многозначительную, которая заменяла собой абзац инструкций, предостережений и молчаливых обещаний. Всё, что ей следовало знать, уместилось в этой короткой тишине.

— Рассчитываю на тебя.

Плавный шаг вперёд — один, не больше. Воздух в том месте, где только что стоял бледнолицый шиноби, едва заметно дрогнул, пошёл рябьюШуншинchakra(25) , как над раскаленной мостовой, — и фигура истаяла. Лишь легкий вихрь поднявшейся пыли осел на камни, отмечая точку, из которой он ушел. Ни звука. Только пыль. И пустота. 

Его реакция не заставило девушку долго ждать, пусть ожидания и были завышены. По итогу она лишь, лениво перевела свой взгляд на стены дома, прогибаясь в спинке, держа ручки сцепленными. Вышла Яманака следом за брюнетиком, закрывая за собою дверь. Сейчас в ее душе была безграничный покой, от того скука нагонялась практически мгновенно.

- Заняться любимым делом, хмм. Что ж, это действительно будет самым полезным времяпровождением. 

Уже шагая по жилой улице, где выстраивались дома, теплые, уютные, наверное там кто-то жил, или живет? Взгляд блуждал по окнам чужих домов, задернутые шторы говорили о многом. А вот красивые тюли, говорили об открытости. На мгновенье на лице образовалась улыбка, а свободной рукой она игриво так, накручивала локон своих зеленоватых волос. Почему-то при виде тканей, ей сразу же представилась сцена, где ткань разрезали, а затем как режут плоть. Ну да, в ее голове был полный хаос и девушка его не боялась, наоборот же, стремилась к познаниям об истинной черни сего мира. 

- Орочимаруууу-самаааа, вот скажите, чем же так похожи ткань и человек? 

Конечно же она понимала, что этот внушительный человек ее поймет. Хотя имели ли они права, все еще называться людьми? Сама Эби была бы не против, назови ее кто нибудь монстром. 

"Обходят стороной.."

Замечая подобное, ей увы не шибко приходило в голову от чего это могло быть. Чувства самосохранения у той просто, банально не было. Так что внушить страх девушке, которая его в априори не понимает, было той еще задачей. Боли девушка не чувствовала, так и смерти не сильно боялась, хотя отчасти ей было интересно. 

- С соседями как погляжу, не шибко дружите.

Бросая украдкий взгляд на очередные окна, что в спешке были задернуты темными шторами. Она усмехается, и снова шутливым тоном продолжает.

- Тяжело вам наверное так живется, даже соли не попросить у соседушки, когда она закончится в доме. Ай-яй, как же можно так жить, и быть такииииим не дружелюбным.

Вскоре его силуэт влился в людской поток улиц деревни. Со стороны — ничем не примечательный шиноби, каких в этом квартале проходили десятки за день. Разве что вид у него был слегка болезненный: кожа бледнее обычного, скулы заострены, под глазами залегли тени, намекающие на долгие бессонные ночи или затяжную хворь. Одежда сидела свободно, чуть мешковато, словно он похудел быстрее, чем успел сменить гардероб. Обычный человек. Едва ли достойный пристального взгляда.

Однако что-то в нём заставляло прохожих менять траекторию.

Это происходило без участия сознания — чистая телесная реакция, доставшаяся от далеких предков, которые умели чуять хищника прежде, чем тот выходил на свет. Люди расступались перед ним, сами того не замечая. Кто-то ускорял шаг, поравнявшись с его плечом. Кто-то вдруг вспоминал о неотложном деле и сворачивал в переулок, хотя минуту назад никуда не торопился. Молодая мать, не отдавая себе отчета, перехватила ребенка за плечи и увела на другую сторону улицы — просто потому, что воздух вокруг этого человека показался ей вдруг спертым и холодным.

Трудно было сказать, что именно служило источником тревоги. Возможно, аристократическая бледность его черт, слишком правильная для живого, дышащего существа, вызывала смутные ассоциации с похоронными масками. Возможно, походка — неестественно мягкая, текучая, лишенная четкого ритма шагов, — сбивала с толку периферийное зрение: тело двигалось, а звука почти не возникало, словно он не касался подошвами мостовой. А возможно, от него исходило нечто более тонкое — давление. Эманация угрозы настолько концентрированной, что кожей её ощущали даже те, кто никогда в жизни не держал в руках оружия. Она не кричала, не заявляла о себе громко — она сочилась, как газ без цвета и запаха, заполняя пространство вокруг его фигуры. И тела случайных зевак откликались раньше рассудка: дрожь вдоль позвоночника, холод в животе, внезапное и непреодолимое желание оказаться где-нибудь в другом месте.

Он не обращал на это внимания. Или делал вид, что не обращает. Шагал себе дальше — спокойный, отрешенный, словно прогуливался по пустынной аллее, а не сквозь толпу, которая инстинктивно обтекала его, как вода обтекает острый камень. Лишь уголки губ подрагивали едва заметно — то ли усмешка, то ли привычный нервный тик.