Микото проходила мимо квартала её поместья и думала чем ей заняться. В голову пришла идея посетить местный бар пусть хорошо отдохнуть Всё же такая куноичи как Микото и мать двоих детей имеет права отдыхать, да и проветрится не помешает девушки не нужно зацикливаться на одном месте,всё меняется и места,и событие но только одно остается в голове...А где её сыновья? не убижали они в другие места по мимо Конохи? это её беспокоило так что девушка задумчиво и уйдя в свои мыли пошла в сторону входа в поместья.

Выйдя на улицу, Рюсен почувствовал, как прохладный воздух вновь коснулся его кожи, заставляя ощутить лёгкую бодрость. Ему стало спокойнее. Неожиданная встреча с Теяки немного ослабила напряжение, которое гнездилось в нём с момента возвращения в родные места. Рюсен решительно двинулся в сторону жилого квартала клана, где его ожидал Джину. Шаги были уверенными и чёткими, но мысли вновь погрузились в размышления о близких, которые до сих пор так и не появились в его жизни после возвращения. Почему никто из них даже не попытался связаться с ним? Эта мысль вызывала неприятное чувство, которое он старался отбросить. Однако, несмотря на внешнее спокойствие, его бледные губы слегка сжались, выдавая внутренний дискомфорт.

«Наверное, стоит перестать размышлять об этом. У каждого своя жизнь, пусть так и будет.»

Проходя мимо других Учих, он сознательно избегал их взглядов, не желая вновь сталкиваться с настороженностью и подозрением. Ему было проще сохранять дистанцию, избегая ненужных разговоров и объяснений. Возможно, он попросту боялся, что эти разговоры вновь пробудят в нём то мрачное существо, чьи мысли он старательно подавлял.

Но сейчас его главным желанием было увидеть Джину. Он не хотел снова оставаться наедине со своими мыслями, которые так легко становились слишком тяжёлыми. Рюсен ускорил шаг, надеясь, что встреча с другом поможет ему избавиться от гнетущих мыслей, пусть даже ненадолго. Ведь он не только вернулся в клан, он вновь обрёл кого-то, кому мог довериться, несмотря ни на что.

Рюсен неторопливо двигался по главной улице квартала Учиха, стараясь не показывать, насколько сильно его беспокоит собственное возвращение в родное место. Шаги его были размеренными, почти бесшумными, а лицо застыло в нейтральном выражении, скрывая любые эмоции. Однако внутри он чувствовал напряжение, которое, словно холодная нить, проходило по его позвоночнику.

С каждым метром он всё отчётливее ощущал на себе пристальные взгляды, исходившие откуда-то со стороны. Очевидно, охранники, стоявшие на входе, решили, что отпускать его без присмотра было бы опрометчиво.

«Решили поиграть в наблюдение?»

Подумал он с лёгкой насмешкой, чуть приподняв бровь. Ему стало любопытно: как далеко они готовы зайти в своей подозрительности? Но чем дальше он продвигался, тем яснее понимал, что на самом деле ему совершенно всё равно на эти игры. Рюсен давно привык чувствовать на себе чьи-то настороженные взгляды, и слежка охраны мало отличалась от того, что он испытывал в деревне на каждом шагу. Это чувство стало почти привычным, фоновым шумом, который больше не раздражал, а скорее даже забавлял.

Проходя мимо группы Учих, о чём-то оживлённо беседующих возле тренировочного поля, он уловил их взгляды на себе и краем глаза заметил лёгкое любопытство и настороженность на их лицах.

«Смотрите, сколько влезет.»

Мысленно бросил он в их сторону, совершенно равнодушно проходя дальше.

 «Мне нет до вас дела.»

Заметив впереди магазин со знакомой вывеской: «Учиха Сенбей», он почувствовал, как внутреннее напряжение слегка отступает. Этот магазин он помнил с детства, и ему стало интересно, изменилось ли что-то там за пять лет. Остановившись на мгновение и взглянув через плечо, он чуть наклонил голову, будто насмешливо приветствуя скрытых наблюдателей, затем свернул в сторону торговой лавки, решив хотя бы ненадолго избавиться от навязчивых глаз и погрузиться в воспоминания из далёкого прошлого.

Возвращаясь на главную улицу своего клана, Джину не особо спешил. Как не крути ему не хватило средств для приобретение желаемой вещи, посему и пришлось полагаться лишь на удобное одеяние в виде тёмной мантии которую он закрепил на уровне своей шеи и спокойным шагом двигался прочь. Ему предстояло пройти немалое расстояние прежде чем он достигнет другой торговой лавки.

Джину шел по главной улице клана Учиха, его шаги отдавались эхом на старинных каменных плитах. Небо было затянуто плотными тучами, из которых тихо моросил дождь, придавая улицам особую мрачную атмосферу. Мрачные силуэты древних зданий, освещенные скудным светом фонарей, напоминали о великой истории клана.

Он не спешил, погружённый в свои мысли, и его взгляд задерживался на мелких деталях: резьбе на дверях, отпечатках времени на камнях. Вокруг царила спокойная, почти навязчивая тишина, прерываемая лишь стуком капель по крыше и тихим шорохом ветра.

Под конец улицы, где здание плавно переходило в узкий переулок, Джину замедлил шаг. Он повернул в этот переулок, ведущий в сторону небольшой торговой лавки, оставляя позади широкую улицу клана. Его фигура растворялась в темноте, и дождь продолжал падать, словно предвещая новый этап пути.

Тьма никогда не исчезнет. Она никогда не обретет иные цвета. Она никогда не позволит заглянуть за свою бесконечно черную длань, даже если смотреть сквозь иллюзии, принесенные чужой грезой. Она никогда не исчезнет, потому что уже неотделима от его реалии. И время, деспотичный ноумен, лишь сподвигает ее расплываться дальше положенных черт, протягивать свою смолистую «руку» в эфемерии, касаясь черными пальцами последних крупиц тех многих лет, что оставались иммунны ее отраве. Чтобы изничтожить, воплотить из них остов для болезненных узлов за грудной клеткой, на кои связи лишь напрасно навеваются саднящими ранами.

Ее исток — малая капля. Черная, бесформенная. Возложенная чужими решениями, обманом, неоправданной жестокостью и несправедливым лицеприятием. Стоит такую принять лишь раз, и все образы необратимо лишаются фантасмагорий, дозволяя мыслям вымучиваться до иссиня-черных оттенков. Она пачкает собой разум, она проникает в кровоток, она застилает глаза мутной пеленой, чтобы придать мучениям в круговороте гнева и одиночества. Она увековечивает себя ядом в подкорке, позволяя сделать шаг только в черноту. И с каждым днем ее субстракт только густеет, уплотняет свои чернила, обрекая отравленного предвкушать одну лишь месть, считая все остальное в своей жизни ничем не значащим пятном. Пятном, что со временем затирается и теряет свои размытые контуры и цвета. Желание отомстить въедается под кожу, как яд, скручивает сердце, подобно змее, и сжимает его до бесформенного черного оттенка. Она проникает даже в сны, превращая их в вереницу нескончаемых коридоров без капли света и надежд, где царят леденящий тело холод и необъятный страх в кромешной тьме. И каждый твой шаг посреди этой изощренной на садизм яви принадлежит лишь ей одной. Но...

В ней нет обмана. Она всегда честна к тем, кто прокладывает путь через ее окрест. Она не прячет настоящее за фальшью, она не обрекает на существование в мире чужих представлений. Только в ней одной, во тьме, глазам открыта истинность вещей, где справедливость — всего лишь слово, лишенное смыслов и притязаний. В ней нет нужды обрести свет, чтобы оправдать собственное существование, ведь свет — всего лишь временное проявление, слабость и чуждая ложь. Но даже этот непроглядный дол иной раз ежит свою непоколебимость, расплываясь малой прорехой под натиском чьих-то чувств и мечтаний, кои вопреки проникают глубже, находят отклик вспышкой света, сплетаясь в едино цельную и, казалось бы, вечную нить. Узы...

Узы — громоздкая цепь, временем проржавевшая до сердцевин, решениями расколотая до сочащихся алой трещин, но до самого конца все еще держащая звенья в натяжении. Она въедается в кожу шипованной лозой, стягивая плоть каждым своим движением по обе стороны. Ее ноша слишком тяжела чужими надеждами, кои с годами низводят рассудок, награждая неизгладимым рубцовым следом на воспоминаниях. Жизнь с цепью у груди — самообман, кой имеет вес лишь до поры, стоит только открыть глаза и очнуться.

Он очнулся...

Брюнет едва ли меняется в лице, как только ее голос касается его вопросом о значимости таких цепей. Наледь на бледном лице теряет свойственное себе безразличие, сводясь бровями к переносице в мерзком ощущении. Видимое проявление эмоций — инородный для него изъян, но не перед глазами, что видят этот мир на его же манер.

— Что-то да значили. — слова покрывают ее вопрос слишком грубым, слишком холодным оттенком. В них нет места сожалению — простая констатация. Узы сравнимы с клеймом. С меткой, которую ты принимаешь на кожу добровольно, чтобы в покорстве предаться контролю и определить свой путь на чужих ожиданиях. Воля близких людей, воля семьи, клана, деревни — не больше, чем игра, в коей ты занимаешь место пешки. Существование измеряется не твоими решениями, а чужими страхами, надеждами и требованием. Теперь он понимает это. — Но будущее с ними больше мне не нужно. И я не стану сдерживаться, если они встанут у меня на пути.

Порыв гулко проносится по улицам через веянье ветра, заглушая его голос. Ответ растворяется в воздухе, но Юми должна была его услышать. Увидеть нужный для себя ответ в напряжении за его плечами, в черном взгляде, обычно холодном и отстраненном, но сейчас излишне живом, неосознанно выпускающем наружу различимый отблеск, кой годами держался глубины.

Узы.

Со временем они перестали казаться чем-то незыблемым, оторвавшись от детской наивности. Цепи, скрепленные легковерными представлениями, обещаниями, добродушными взглядами идеала и глупой мечтой о будущем, в коих виделось много большее, чем было на самом деле, стали истертой до пыли крупицей. Но их оконечности все еще сидят осколками в груди, протягивают корни дальше, в попытке просеять в мысли лишь малую долю сомнений и сожалений. Но, корни можно выжечь... вместе с листвой.

Когда ирреальный мир рушится, оставляя после себя лишь выжженные следы и обломки чужой доли, он думал, разрыв подобится предвестнику незаживающей раны. Но исход — обоюдоострые осколки, нестерпимо пронзающие ладонь всякий раз, когда пытаешься их вынуть из себя. Время сделает свое дело: края перестанут резать, боль притупится, а сам смысл этого слова превратится в пустой звук. Узы не делают тебя сильнее. Их цель — возвыситься на пути зависимостью, преградой, желанием цепляться за тех, кого необходимо вычеркнуть из собственной жизни. Они впиваются в кожу крючьями и тянут назад, к слабости и боли. И чем дольше над ними заносится меч, тем глубже прогнивает их суть, кровоточит, разлагается во времени предательством и разочарованием, предвещая лишь страдание.

Его взгляд скользнул в сторону, мимолетно заходя на веер у ее подбородка, на ее глаза. В них обоих есть общая черта — то, что заставляет смотреть на этот мир иначе, отторгая чужие правила и не прощая слабости. Он верил ей. Настолько, насколько вообще мог позволить себе понятие этого слова. Юми не была частью этой болезненной максимы, она не была частью деревни, частью гнилой системы, что годами сжимала их клан кованным железом на шеях, заставляя подчиниться нелепой философии «Воли Огня». Она смотрела сквозь. Она не была ни грузом, ни звеном по другую сторону его цепи. У нее не было нужды держать его подле себя, но не было и причин, чтобы отпускать. Она шла рядом, принимая его тьму так же, как и он принимал ее. И этого было достаточно, чтобы ступать подле. Нечто иное, не цепи, именуемые узами. Не клеймо. Тень, коя следовала по пятам, как и он сам готов был последовать за ней, став тенью и для нее. Понимание без слов и обещаний. Их связь зиждилась не на прошлом, не на долге или же крови. Общий путь и мир, в котором они оба жили на задворках всеобщей иллюзии, угодной большинству из падшего клана.

— Ты спрашивала, что я намерен делать... — незримая точка в пустоте наводит его внимание на храмовый фрагмент квартала, вынуждая оборвать шаг, — Я хочу узнать все о силе глаз Учиха. То, что не расскажут мне остальные. После я этого... Я уничтожу Коноху.

Дверь без всякого потенциального шума затворилась за молодой особой, подтолкнувшей её к исходному положению легким движением худощавых пальцев. Ни скрипа, ни писка. Новая, всё таки, чего нельзя сказать про всех остальных обитателей этого прогнившего клана, включая самого Юмико, разодевшегося и припудрившегося лучше прежнего. Его юбочка легко развевалась на ветру, колыхаясь от малейшего дуновения и оголяя тощие ляшечки, наверняка являющиеся мечтой для любого среднестатестического члена его клана, ведь женщины едва ли кого привлекают... Не так ли?

 Легким, прогулочным шагом лучший из возможных представителей клана Учиха пересекал улицы, минуя дом за домом. Его глаза, схожие с чернейшей чернотой мира сего, без всякого на то интереса скользили по завешенным окнам каждого встречаемого дома, ища что-то, что сможет развеять скуку на очередной пустой вечер в его пустой жизни, но так ничего женоподобному парню и не приглянулось.

Тот мир, которым грезим мы, не знает ненависти, зависти, разбоя и чинов, в нем не пугаются войны — в нем просто нет причины проливать чужую кровь.

Утопия или антиутопия?

Центральная улица квартала, пульсирующая, эпохальная артерия, пронизывающая стан параллель, в коей монструозно бурлит жизнь, подобна мафической магме, сравнимой по текучести со сладкой патокой, что струиться в каждом уголке родной обители, в каждом квартале, улочке и избитом закоулке. Зычный гомон тех, в ком течёт тот же гем, что и в нём самом, рассекает незыблемую гармонию, пеленой застилающую его разумение, заставляя стать невольным илотом собственной претенциозности, идущей вразрез с общеположенным, общепринятым началом, идущей наперекор непререкаемым догмам, канонам и институциям. Томные зенки исподлобья «сканируют» обилие силуэтов, кои мерно бредут на своих двоих, проходя и отдаляясь от него, в невольном уповании лицезреть знакомые физии отдельных индивидуумов. Кроткий, глубокий вдох, наполняющий лёгкие живительным кислородом и такой же выдох, приводящий в норму сатурацию. Он отчётливо слышал, ощущал биение сердца, человеческого двигателя, локомотива, пока оно бьётся в груди — ты жив, как только его стук, трепет стихнет — ты мёртв, испустил дух.

Безмятежный ритм сердечных сокращений, монументальный взор, бесстрастная, невозмутимая мина, эталонная осанка и твёрдый, нерасторопный шаг — его имманентные атрибуты, кои выдают в нём подлинную, неукротимую мощь, силу, струящуюся в жилах вместе с тёмно-алой кровью, вышеперечисленное определяет принадлежность к великому, достославному клану — Учиха.

Пытливые, едва муторные, алармистские взгляды и оглядки в спину, то, с чем он свыкся ещё с юношества. Возлагаемые ожидания, бахвальные оды, воспеваемые его родичами, безукорная, непорицаемая с ранних лет вера его семейства в него, сделали своё дело. Гордыня, эгоцентризм, амбициозность, самобытный перфекционизм, проявляющийся в достижении намеченных высот, тех или иных интенций, целей, прагматизм, противоборство верности и долга, совести и чести, предписанных нравов и частного воззрения, миросозерцания. Вышеупомянутые специфики, ипостаси, являются его верными спутниками, сателлитами, столь же неотъемлемыми и фундаментальными, сколь и закон всемирного тяготения. Аутентичный, неогранённый алмаз, самородок, в скопище блекнущего на его фоне аметиста.

И тишина… скупая и бесстрастная, нависла в воздухе, заполняя собой пустоту, вакуум. Разве так должна выглядеть великая история, доля клана Учиха? Злой рок. Предки и праотцы, кровь коих орошала эту бренную земную твердь, сражались, бились за эфемерное, иллюзорное, призрачное равенство, за извечный баланс, в котором сильные мира сего, вынуждены склонить колено пред слабыми? Отнюдь.

Чаши весов, кои держит беспристрастная Фемида в одной руке и меч в другой. На одной громоздиться благоденствие и интересы собственного рода, как нынешние, так и грядущие, а на другой — благосостояние, преуспеяние селения, невоенный, мирный лад, полуистинная идиллия. Внутренняя конфронтация, что уже довольно продолжительный временной отрезок не даёт ему покоя, заставляя регулярно рефлексировать, смотреть в ретроспективе на те или иные постулаты, подвергать сомнению тот или иной базис, с долей скепсиса обмозговывать и разбирать на составные части, в бессознательных попытках отыскать грааль. Ещё ни один довод или переменная так и не смогли склонить чашу весов на свою сторону.

Мир приходит лишь через готовность к конфликту. Трюизм, известный ему с самого мала, но давно позабытый остальными. Стремление к относительному комфорту и нежелание извлекать уроки из истории, включать голову, быть человеком мыслящим, зачастую приводит к дивным, радужным началам и трагичному апофеозу.

Инициированный в мозге сигнал привёл электрический импульс через нейроны в спинной мозг, заставляя мышцы сокращаться, что приводит к сжатию кулака, фаланги его пальцев жадно впиваются во внутреннюю поверхность ладони, раздаётся едва ли слышимый хруст суставов. Он чуть вскидывает голову с львиной, косматой гривой назад, поднимая свет очей своих ввысь, устремляя взор в бесконечное небытие. Его ноги тянут его вперёд, минуя других субъектов, погрязших в персональных заботах и бытовой рутине.

Ночь поглощала даже слабый свет луны, словно стремясь спрятать всё лишнее в своей бездонной пасти. Но даже в этом кромешном мраке Бенимару различал их. До боли знакомые, но ровно в той же степени чужие. Два силуэта, две тени, чьи лица когда-то, возможно, не вызывали бы вопросов. Сейчас же их взгляды, их осанка - всё кричало об отстранённости.

Напряжение висело в воздухе густым, почти удушливым туманом. Оно не оставляло пространства для случайности, не давало возможности сделать вид, будто ничего не происходит. Мысли о заговорщицком следе на лице каждого из Учиха сейчас находили новые грани. Эти отличались...

Парень. Этот взгляд - тяжёлый, оценивающий, наполненный холодной дистанцией, быть может даже слегка чужеродной, нарочито излишней. И эта пауза… длинная, преднамеренная. Кто-то явно пытается поставить себя выше. Забавно.

Женщина. Выражение её лица было красноречивее любых слов - лёгкое раздражение, брезгливый прищур, как будто сам факт существования Бенимару портил ей настроение... Однако переступая через себя все же смогла обронить слово, будто объясняя, оправдывая поведение обогнувшего его, словно предмет мебели, брюнета.  Она следом вторила движениям парня, только сохраняя неосязаемую грацию.

Бенимару следил за их зеркальными движениями молча, отмечая в них что-то почти театральное. Это был не просто разговор между членами клана, не случайная встреча на ночной улице. Здесь было нечто большее.. Пальцы едва заметно дрогнули, будто в них пробежал неясный импульс - не желание, скорее привычка. Призрачное эхо инстинкта за завесой этого привычно безучастного взгляда.

Интриганский вид более нельзя было спустить на “исторически” сложившийся характер членов клана. Бенимару выдохнул с видом будто выбора у него иного то и не осталось…  Эти двое уже решили, кто он для них. Обычная помеха. Пыль под ногами…

Это вызывало странное и даже забавное покалывание раздражения на кончиках его пальцев.

На какую-то секунду воздух вокругКонтроль Чакрыchakra(5) Бенимару словно потяжелел. В теле возникло напряжение, будто внутри что-то требовало движения.

Парня можно было ударить первым - и наблюдать, как в его взгляд наконец оживёт, стереть с его лица эту ледяную мину. Женщина, вероятно, тоже не осталась бы в стороне.

Пламя разгорающегося гнева на миг затопило сознание.
      Но… в следующий момент оно потухло.

Он выдохнул. Долго, медленно, словно выпуская наружу это нарастающее напряжение, позволяя ему рассеяться, прежде чем оно обретёт форму.

Нет смысла. Даже лень.

Тьма ощущалась гуще. Тяжелее. Болезненней. Словно за годы скитания, она наконец-то нашла своё пристанище здесь, гноясь в каждом уголке этого места тошнотворным, горьким смрадом. Ты не чувствуешь его, потому что привык. Потому что так нужно. «Потому что» - ты должен.

 Растянутая улица квартала - древний шрам, искусно прорезающий плоть селения. Он никак не стирался с истории, оставаясь, как и прежде, тем самым напоминанием, которое хранилось за слоем лживого фолианта. Удобная история, так ловко закрывающая неудобные вопросы. А может… эти «вопросы» никто и не задавал на самом деле? Жизнь, написанная чужой рукой, где каждая строка – приказ, а каждый абзац – долг, выполняемый без раздумий. Обтянутая вокруг шеи «металлическая цепь» становилась с каждым годом только тяжелее, склоняя голову к самому дну. И только там, соприкасаясь лбом с землей, можно разглядеть настоящую «истину»: размытую, измазанную собственной кровью. В этом безмолвном повиновении – пути обратно нет, как не ищи. Иронично, но жизнь приобретает вид неодушевленного инструмента – существование и слепая вера, которую требует принять мир.

Она обрывала эти цепи, хаотично стирая тонкую кожу на нежных руках. Вырывая длинные ногти из дрожащих пальцев. Ломая хрупкие кости фалангов об заржавевший «ошейник». Все для того, лишь  бы не стать как «они». Не уподобиться безвольному стаду своих, некогда называемых, друзей и товарищей. В такие моменты отчаянье достигало своего пика, вонзаясь в самое сердце своим острием. И в этом отчаянье она стремилась пересобрать себя заново. Из раза в раз возвращаясь к началу. К самой первой попытке найти в опыленных манускриптах «правду», а в некогда чужих глазах – принятие и понимание.

Его безжалостный, мрачный взгляд не был таким уж и устрашающим. По крайней мере, Юми привыкла к нему ещё давно. Стоит понимать, что она никогда не пыталась склонить Учиху на свою сторону, да и по правде говоря – этот диалог никогда и не поднимался между ними ранее. Понимание того, что они движутся в одну сторону, приходило само. Слова, действия – имели значение, но даже в смертной тишине она отчетливо слышала его боль. Эхо, что никогда не замолкало, но всегда находило отклик. Стальная оболочка, что обросла вокруг души с годами, не поддавалась давлению и уж тем более не позволяла заглянуть глубже, чем это разграничивалось обычной дружбой. Размеренность и стабильность вполне устраивала обоих.

Под  кожаной подошвой лениво тлел пепел. Его остатки оседали на обуви в виде хрупких капель мрака, практически сливаясь с окружением, не в силах пробиться сквозь плотную занавесу темноты. Она развеивала его беспорядочно, практически не думая о последствиях, хотя очевидно, что в голове держалась лишь одна мысль: « К чёрту Коноху, волю огня и к черту выродков, что склоняют свою голову перед ней». Доносящийся со стороны голос, лишь подстегивал её к безрассудство, но доля здравомыслия заставила остановиться и задуматься, прежде чем с губ сорвутся очередные слова. У неё точно был план на этот счет, но реализация – дело крайнее, а может быть и вовсе провальное.

– И какие твои... Кхм, наши дальнейшие действия? – ноги аккуратом ступили в сторону, делая несколько медленных шагов и поворачивая тело к своему собеседнику, – У меня, конечно, есть идеи. Но…

Стоило только об этом задуматься, как лёгкий ветер со стороны принёс в эту местность ещё одну персону. Мужчину, что больно уж казался знакомым, однако провал в памяти не позволял досконально вспомнить детали, при которых Юми могла лицезреть его недовольную рожу. Он точно не раздражал её, но всё же фривольное общение и заёрзанный, внешний вид…  Отталкивали. Для такой широкой улицы – кто-то точно мог оказаться третьим лишним. Голова недовольно повернулась в сторону Бенимару, а пурпурный взгляд брезгливо окинул оного с ног до головы, мимолетно останавливаясь на его «помутненных» глазах, а после отводя взор куда-то в сторону, порубливая своим недовольством призрачную дыру в пространстве. Издёвка, казалось вот-вот сорвется с опалённых губ, но краткое и сухое «Идём» полностью обрубило момент для её реализации. Досадно.

– Не бери в голову. – кратко отрезала она, обращаясь непосредственно к незнакомцу. Стоило Саске отойти на несколько метров, как сама куноичи линиво последовала за ним, лаконично обвивая силуэт рядом стоящей «жертвы».

Её шаг довольно быстро сровнялся с шагом брюнета, уверенно перекидывая длинные ноги по каменной мостовой.

– Насчёт уз… – девушка задумчиво прислонила ребра своего веера к подбородку, слегка приподняв голову, – Что они для тебя значили?