Возвращаясь на главную улицу своего клана, Джину не особо спешил. Как не крути ему не хватило средств для приобретение желаемой вещи, посему и пришлось полагаться лишь на удобное одеяние в виде тёмной мантии которую он закрепил на уровне своей шеи и спокойным шагом двигался прочь. Ему предстояло пройти немалое расстояние прежде чем он достигнет другой торговой лавки.

Джину шел по главной улице клана Учиха, его шаги отдавались эхом на старинных каменных плитах. Небо было затянуто плотными тучами, из которых тихо моросил дождь, придавая улицам особую мрачную атмосферу. Мрачные силуэты древних зданий, освещенные скудным светом фонарей, напоминали о великой истории клана.

Он не спешил, погружённый в свои мысли, и его взгляд задерживался на мелких деталях: резьбе на дверях, отпечатках времени на камнях. Вокруг царила спокойная, почти навязчивая тишина, прерываемая лишь стуком капель по крыше и тихим шорохом ветра.

Под конец улицы, где здание плавно переходило в узкий переулок, Джину замедлил шаг. Он повернул в этот переулок, ведущий в сторону небольшой торговой лавки, оставляя позади широкую улицу клана. Его фигура растворялась в темноте, и дождь продолжал падать, словно предвещая новый этап пути.

Тьма никогда не исчезнет. Она никогда не обретет иные цвета. Она никогда не позволит заглянуть за свою бесконечно черную длань, даже если смотреть сквозь иллюзии, принесенные чужой грезой. Она никогда не исчезнет, потому что уже неотделима от его реалии. И время, деспотичный ноумен, лишь сподвигает ее расплываться дальше положенных черт, протягивать свою смолистую «руку» в эфемерии, касаясь черными пальцами последних крупиц тех многих лет, что оставались иммунны ее отраве. Чтобы изничтожить, воплотить из них остов для болезненных узлов за грудной клеткой, на кои связи лишь напрасно навеваются саднящими ранами.

Ее исток — малая капля. Черная, бесформенная. Возложенная чужими решениями, обманом, неоправданной жестокостью и несправедливым лицеприятием. Стоит такую принять лишь раз, и все образы необратимо лишаются фантасмагорий, дозволяя мыслям вымучиваться до иссиня-черных оттенков. Она пачкает собой разум, она проникает в кровоток, она застилает глаза мутной пеленой, чтобы придать мучениям в круговороте гнева и одиночества. Она увековечивает себя ядом в подкорке, позволяя сделать шаг только в черноту. И с каждым днем ее субстракт только густеет, уплотняет свои чернила, обрекая отравленного предвкушать одну лишь месть, считая все остальное в своей жизни ничем не значащим пятном. Пятном, что со временем затирается и теряет свои размытые контуры и цвета. Желание отомстить въедается под кожу, как яд, скручивает сердце, подобно змее, и сжимает его до бесформенного черного оттенка. Она проникает даже в сны, превращая их в вереницу нескончаемых коридоров без капли света и надежд, где царят леденящий тело холод и необъятный страх в кромешной тьме. И каждый твой шаг посреди этой изощренной на садизм яви принадлежит лишь ей одной. Но...

В ней нет обмана. Она всегда честна к тем, кто прокладывает путь через ее окрест. Она не прячет настоящее за фальшью, она не обрекает на существование в мире чужих представлений. Только в ней одной, во тьме, глазам открыта истинность вещей, где справедливость — всего лишь слово, лишенное смыслов и притязаний. В ней нет нужды обрести свет, чтобы оправдать собственное существование, ведь свет — всего лишь временное проявление, слабость и чуждая ложь. Но даже этот непроглядный дол иной раз ежит свою непоколебимость, расплываясь малой прорехой под натиском чьих-то чувств и мечтаний, кои вопреки проникают глубже, находят отклик вспышкой света, сплетаясь в едино цельную и, казалось бы, вечную нить. Узы...

Узы — громоздкая цепь, временем проржавевшая до сердцевин, решениями расколотая до сочащихся алой трещин, но до самого конца все еще держащая звенья в натяжении. Она въедается в кожу шипованной лозой, стягивая плоть каждым своим движением по обе стороны. Ее ноша слишком тяжела чужими надеждами, кои с годами низводят рассудок, награждая неизгладимым рубцовым следом на воспоминаниях. Жизнь с цепью у груди — самообман, кой имеет вес лишь до поры, стоит только открыть глаза и очнуться.

Он очнулся...

Брюнет едва ли меняется в лице, как только ее голос касается его вопросом о значимости таких цепей. Наледь на бледном лице теряет свойственное себе безразличие, сводясь бровями к переносице в мерзком ощущении. Видимое проявление эмоций — инородный для него изъян, но не перед глазами, что видят этот мир на его же манер.

— Что-то да значили. — слова покрывают ее вопрос слишком грубым, слишком холодным оттенком. В них нет места сожалению — простая констатация. Узы сравнимы с клеймом. С меткой, которую ты принимаешь на кожу добровольно, чтобы в покорстве предаться контролю и определить свой путь на чужих ожиданиях. Воля близких людей, воля семьи, клана, деревни — не больше, чем игра, в коей ты занимаешь место пешки. Существование измеряется не твоими решениями, а чужими страхами, надеждами и требованием. Теперь он понимает это. — Но будущее с ними больше мне не нужно. И я не стану сдерживаться, если они встанут у меня на пути.

Порыв гулко проносится по улицам через веянье ветра, заглушая его голос. Ответ растворяется в воздухе, но Юми должна была его услышать. Увидеть нужный для себя ответ в напряжении за его плечами, в черном взгляде, обычно холодном и отстраненном, но сейчас излишне живом, неосознанно выпускающем наружу различимый отблеск, кой годами держался глубины.

Узы.

Со временем они перестали казаться чем-то незыблемым, оторвавшись от детской наивности. Цепи, скрепленные легковерными представлениями, обещаниями, добродушными взглядами идеала и глупой мечтой о будущем, в коих виделось много большее, чем было на самом деле, стали истертой до пыли крупицей. Но их оконечности все еще сидят осколками в груди, протягивают корни дальше, в попытке просеять в мысли лишь малую долю сомнений и сожалений. Но, корни можно выжечь... вместе с листвой.

Когда ирреальный мир рушится, оставляя после себя лишь выжженные следы и обломки чужой доли, он думал, разрыв подобится предвестнику незаживающей раны. Но исход — обоюдоострые осколки, нестерпимо пронзающие ладонь всякий раз, когда пытаешься их вынуть из себя. Время сделает свое дело: края перестанут резать, боль притупится, а сам смысл этого слова превратится в пустой звук. Узы не делают тебя сильнее. Их цель — возвыситься на пути зависимостью, преградой, желанием цепляться за тех, кого необходимо вычеркнуть из собственной жизни. Они впиваются в кожу крючьями и тянут назад, к слабости и боли. И чем дольше над ними заносится меч, тем глубже прогнивает их суть, кровоточит, разлагается во времени предательством и разочарованием, предвещая лишь страдание.

Его взгляд скользнул в сторону, мимолетно заходя на веер у ее подбородка, на ее глаза. В них обоих есть общая черта — то, что заставляет смотреть на этот мир иначе, отторгая чужие правила и не прощая слабости. Он верил ей. Настолько, насколько вообще мог позволить себе понятие этого слова. Юми не была частью этой болезненной максимы, она не была частью деревни, частью гнилой системы, что годами сжимала их клан кованным железом на шеях, заставляя подчиниться нелепой философии «Воли Огня». Она смотрела сквозь. Она не была ни грузом, ни звеном по другую сторону его цепи. У нее не было нужды держать его подле себя, но не было и причин, чтобы отпускать. Она шла рядом, принимая его тьму так же, как и он принимал ее. И этого было достаточно, чтобы ступать подле. Нечто иное, не цепи, именуемые узами. Не клеймо. Тень, коя следовала по пятам, как и он сам готов был последовать за ней, став тенью и для нее. Понимание без слов и обещаний. Их связь зиждилась не на прошлом, не на долге или же крови. Общий путь и мир, в котором они оба жили на задворках всеобщей иллюзии, угодной большинству из падшего клана.

— Ты спрашивала, что я намерен делать... — незримая точка в пустоте наводит его внимание на храмовый фрагмент квартала, вынуждая оборвать шаг, — Я хочу узнать все о силе глаз Учиха. То, что не расскажут мне остальные. После я этого... Я уничтожу Коноху.

Дверь без всякого потенциального шума затворилась за молодой особой, подтолкнувшей её к исходному положению легким движением худощавых пальцев. Ни скрипа, ни писка. Новая, всё таки, чего нельзя сказать про всех остальных обитателей этого прогнившего клана, включая самого Юмико, разодевшегося и припудрившегося лучше прежнего. Его юбочка легко развевалась на ветру, колыхаясь от малейшего дуновения и оголяя тощие ляшечки, наверняка являющиеся мечтой для любого среднестатестического члена его клана, ведь женщины едва ли кого привлекают... Не так ли?

 Легким, прогулочным шагом лучший из возможных представителей клана Учиха пересекал улицы, минуя дом за домом. Его глаза, схожие с чернейшей чернотой мира сего, без всякого на то интереса скользили по завешенным окнам каждого встречаемого дома, ища что-то, что сможет развеять скуку на очередной пустой вечер в его пустой жизни, но так ничего женоподобному парню и не приглянулось.

Тот мир, которым грезим мы, не знает ненависти, зависти, разбоя и чинов, в нем не пугаются войны — в нем просто нет причины проливать чужую кровь.

Утопия или антиутопия?

Центральная улица квартала, пульсирующая, эпохальная артерия, пронизывающая стан параллель, в коей монструозно бурлит жизнь, подобна мафической магме, сравнимой по текучести со сладкой патокой, что струиться в каждом уголке родной обители, в каждом квартале, улочке и избитом закоулке. Зычный гомон тех, в ком течёт тот же гем, что и в нём самом, рассекает незыблемую гармонию, пеленой застилающую его разумение, заставляя стать невольным илотом собственной претенциозности, идущей вразрез с общеположенным, общепринятым началом, идущей наперекор непререкаемым догмам, канонам и институциям. Томные зенки исподлобья «сканируют» обилие силуэтов, кои мерно бредут на своих двоих, проходя и отдаляясь от него, в невольном уповании лицезреть знакомые физии отдельных индивидуумов. Кроткий, глубокий вдох, наполняющий лёгкие живительным кислородом и такой же выдох, приводящий в норму сатурацию. Он отчётливо слышал, ощущал биение сердца, человеческого двигателя, локомотива, пока оно бьётся в груди — ты жив, как только его стук, трепет стихнет — ты мёртв, испустил дух.

Безмятежный ритм сердечных сокращений, монументальный взор, бесстрастная, невозмутимая мина, эталонная осанка и твёрдый, нерасторопный шаг — его имманентные атрибуты, кои выдают в нём подлинную, неукротимую мощь, силу, струящуюся в жилах вместе с тёмно-алой кровью, вышеперечисленное определяет принадлежность к великому, достославному клану — Учиха.

Пытливые, едва муторные, алармистские взгляды и оглядки в спину, то, с чем он свыкся ещё с юношества. Возлагаемые ожидания, бахвальные оды, воспеваемые его родичами, безукорная, непорицаемая с ранних лет вера его семейства в него, сделали своё дело. Гордыня, эгоцентризм, амбициозность, самобытный перфекционизм, проявляющийся в достижении намеченных высот, тех или иных интенций, целей, прагматизм, противоборство верности и долга, совести и чести, предписанных нравов и частного воззрения, миросозерцания. Вышеупомянутые специфики, ипостаси, являются его верными спутниками, сателлитами, столь же неотъемлемыми и фундаментальными, сколь и закон всемирного тяготения. Аутентичный, неогранённый алмаз, самородок, в скопище блекнущего на его фоне аметиста.

И тишина… скупая и бесстрастная, нависла в воздухе, заполняя собой пустоту, вакуум. Разве так должна выглядеть великая история, доля клана Учиха? Злой рок. Предки и праотцы, кровь коих орошала эту бренную земную твердь, сражались, бились за эфемерное, иллюзорное, призрачное равенство, за извечный баланс, в котором сильные мира сего, вынуждены склонить колено пред слабыми? Отнюдь.

Чаши весов, кои держит беспристрастная Фемида в одной руке и меч в другой. На одной громоздиться благоденствие и интересы собственного рода, как нынешние, так и грядущие, а на другой — благосостояние, преуспеяние селения, невоенный, мирный лад, полуистинная идиллия. Внутренняя конфронтация, что уже довольно продолжительный временной отрезок не даёт ему покоя, заставляя регулярно рефлексировать, смотреть в ретроспективе на те или иные постулаты, подвергать сомнению тот или иной базис, с долей скепсиса обмозговывать и разбирать на составные части, в бессознательных попытках отыскать грааль. Ещё ни один довод или переменная так и не смогли склонить чашу весов на свою сторону.

Мир приходит лишь через готовность к конфликту. Трюизм, известный ему с самого мала, но давно позабытый остальными. Стремление к относительному комфорту и нежелание извлекать уроки из истории, включать голову, быть человеком мыслящим, зачастую приводит к дивным, радужным началам и трагичному апофеозу.

Инициированный в мозге сигнал привёл электрический импульс через нейроны в спинной мозг, заставляя мышцы сокращаться, что приводит к сжатию кулака, фаланги его пальцев жадно впиваются во внутреннюю поверхность ладони, раздаётся едва ли слышимый хруст суставов. Он чуть вскидывает голову с львиной, косматой гривой назад, поднимая свет очей своих ввысь, устремляя взор в бесконечное небытие. Его ноги тянут его вперёд, минуя других субъектов, погрязших в персональных заботах и бытовой рутине.

Ночь поглощала даже слабый свет луны, словно стремясь спрятать всё лишнее в своей бездонной пасти. Но даже в этом кромешном мраке Бенимару различал их. До боли знакомые, но ровно в той же степени чужие. Два силуэта, две тени, чьи лица когда-то, возможно, не вызывали бы вопросов. Сейчас же их взгляды, их осанка - всё кричало об отстранённости.

Напряжение висело в воздухе густым, почти удушливым туманом. Оно не оставляло пространства для случайности, не давало возможности сделать вид, будто ничего не происходит. Мысли о заговорщицком следе на лице каждого из Учиха сейчас находили новые грани. Эти отличались...

Парень. Этот взгляд - тяжёлый, оценивающий, наполненный холодной дистанцией, быть может даже слегка чужеродной, нарочито излишней. И эта пауза… длинная, преднамеренная. Кто-то явно пытается поставить себя выше. Забавно.

Женщина. Выражение её лица было красноречивее любых слов - лёгкое раздражение, брезгливый прищур, как будто сам факт существования Бенимару портил ей настроение... Однако переступая через себя все же смогла обронить слово, будто объясняя, оправдывая поведение обогнувшего его, словно предмет мебели, брюнета.  Она следом вторила движениям парня, только сохраняя неосязаемую грацию.

Бенимару следил за их зеркальными движениями молча, отмечая в них что-то почти театральное. Это был не просто разговор между членами клана, не случайная встреча на ночной улице. Здесь было нечто большее.. Пальцы едва заметно дрогнули, будто в них пробежал неясный импульс - не желание, скорее привычка. Призрачное эхо инстинкта за завесой этого привычно безучастного взгляда.

Интриганский вид более нельзя было спустить на “исторически” сложившийся характер членов клана. Бенимару выдохнул с видом будто выбора у него иного то и не осталось…  Эти двое уже решили, кто он для них. Обычная помеха. Пыль под ногами…

Это вызывало странное и даже забавное покалывание раздражения на кончиках его пальцев.

На какую-то секунду воздух вокругКонтроль Чакрыchakra(5) Бенимару словно потяжелел. В теле возникло напряжение, будто внутри что-то требовало движения.

Парня можно было ударить первым - и наблюдать, как в его взгляд наконец оживёт, стереть с его лица эту ледяную мину. Женщина, вероятно, тоже не осталась бы в стороне.

Пламя разгорающегося гнева на миг затопило сознание.
      Но… в следующий момент оно потухло.

Он выдохнул. Долго, медленно, словно выпуская наружу это нарастающее напряжение, позволяя ему рассеяться, прежде чем оно обретёт форму.

Нет смысла. Даже лень.

Тьма ощущалась гуще. Тяжелее. Болезненней. Словно за годы скитания, она наконец-то нашла своё пристанище здесь, гноясь в каждом уголке этого места тошнотворным, горьким смрадом. Ты не чувствуешь его, потому что привык. Потому что так нужно. «Потому что» - ты должен.

 Растянутая улица квартала - древний шрам, искусно прорезающий плоть селения. Он никак не стирался с истории, оставаясь, как и прежде, тем самым напоминанием, которое хранилось за слоем лживого фолианта. Удобная история, так ловко закрывающая неудобные вопросы. А может… эти «вопросы» никто и не задавал на самом деле? Жизнь, написанная чужой рукой, где каждая строка – приказ, а каждый абзац – долг, выполняемый без раздумий. Обтянутая вокруг шеи «металлическая цепь» становилась с каждым годом только тяжелее, склоняя голову к самому дну. И только там, соприкасаясь лбом с землей, можно разглядеть настоящую «истину»: размытую, измазанную собственной кровью. В этом безмолвном повиновении – пути обратно нет, как не ищи. Иронично, но жизнь приобретает вид неодушевленного инструмента – существование и слепая вера, которую требует принять мир.

Она обрывала эти цепи, хаотично стирая тонкую кожу на нежных руках. Вырывая длинные ногти из дрожащих пальцев. Ломая хрупкие кости фалангов об заржавевший «ошейник». Все для того, лишь  бы не стать как «они». Не уподобиться безвольному стаду своих, некогда называемых, друзей и товарищей. В такие моменты отчаянье достигало своего пика, вонзаясь в самое сердце своим острием. И в этом отчаянье она стремилась пересобрать себя заново. Из раза в раз возвращаясь к началу. К самой первой попытке найти в опыленных манускриптах «правду», а в некогда чужих глазах – принятие и понимание.

Его безжалостный, мрачный взгляд не был таким уж и устрашающим. По крайней мере, Юми привыкла к нему ещё давно. Стоит понимать, что она никогда не пыталась склонить Учиху на свою сторону, да и по правде говоря – этот диалог никогда и не поднимался между ними ранее. Понимание того, что они движутся в одну сторону, приходило само. Слова, действия – имели значение, но даже в смертной тишине она отчетливо слышала его боль. Эхо, что никогда не замолкало, но всегда находило отклик. Стальная оболочка, что обросла вокруг души с годами, не поддавалась давлению и уж тем более не позволяла заглянуть глубже, чем это разграничивалось обычной дружбой. Размеренность и стабильность вполне устраивала обоих.

Под  кожаной подошвой лениво тлел пепел. Его остатки оседали на обуви в виде хрупких капель мрака, практически сливаясь с окружением, не в силах пробиться сквозь плотную занавесу темноты. Она развеивала его беспорядочно, практически не думая о последствиях, хотя очевидно, что в голове держалась лишь одна мысль: « К чёрту Коноху, волю огня и к черту выродков, что склоняют свою голову перед ней». Доносящийся со стороны голос, лишь подстегивал её к безрассудство, но доля здравомыслия заставила остановиться и задуматься, прежде чем с губ сорвутся очередные слова. У неё точно был план на этот счет, но реализация – дело крайнее, а может быть и вовсе провальное.

– И какие твои... Кхм, наши дальнейшие действия? – ноги аккуратом ступили в сторону, делая несколько медленных шагов и поворачивая тело к своему собеседнику, – У меня, конечно, есть идеи. Но…

Стоило только об этом задуматься, как лёгкий ветер со стороны принёс в эту местность ещё одну персону. Мужчину, что больно уж казался знакомым, однако провал в памяти не позволял досконально вспомнить детали, при которых Юми могла лицезреть его недовольную рожу. Он точно не раздражал её, но всё же фривольное общение и заёрзанный, внешний вид…  Отталкивали. Для такой широкой улицы – кто-то точно мог оказаться третьим лишним. Голова недовольно повернулась в сторону Бенимару, а пурпурный взгляд брезгливо окинул оного с ног до головы, мимолетно останавливаясь на его «помутненных» глазах, а после отводя взор куда-то в сторону, порубливая своим недовольством призрачную дыру в пространстве. Издёвка, казалось вот-вот сорвется с опалённых губ, но краткое и сухое «Идём» полностью обрубило момент для её реализации. Досадно.

– Не бери в голову. – кратко отрезала она, обращаясь непосредственно к незнакомцу. Стоило Саске отойти на несколько метров, как сама куноичи линиво последовала за ним, лаконично обвивая силуэт рядом стоящей «жертвы».

Её шаг довольно быстро сровнялся с шагом брюнета, уверенно перекидывая длинные ноги по каменной мостовой.

– Насчёт уз… – девушка задумчиво прислонила ребра своего веера к подбородку, слегка приподняв голову, – Что они для тебя значили? 

Непреоборимая ночь не знает прегрешений в звучании, нависая над кварталом гладкой черной корой. Ей неведома та тишина, что звенит над селением за гранью клановой заставы, едва ли смазанная эхом легких беспокойных голосов и броским отсветом мириад уличных огней, ей непостижима та тишина, в коей редкий вздох указывает на собственную жизнь даже в покорном трепете пред бесконечно черным «ничем». Иная. Тягучая. Вязкая, как застоявшийся багрянец в рваной ране. Она протягивает свои чернила в камень, просачивается меж трещин, заполняя собой пустующие разрывы между застроем, где нет места ни свету, ни движению. В ней слишком много фантомов, чтобы назвать ее мертвой, но и жизни в ней — лишь малая доля.

В его глазах она тянется по кварталу — как кровь, что больше не разносит тепло, но лишь медленно густеет в застывающих жилах. Ночь здесь подобна ткани, сотканной из вязкой, застойной тишины, но стихия, свернувшаяся на пальцах мгновенной, лазурной искрой, — острие, готовое вспороть ее одним неосторожным движением. Разрезать. Расколоть. Заставить мрак навечно ослепнуть, а людей в нем — избавиться от слепой иллюзии.

Стихия молнии воплощает чакру кривым, угловатым, бьющим по глазам белесым лезвием. Таким можно резать камень, такое, если входит в тело, вскрывает ребра, распуская на ошметки плоть. Исток птичьего гомона в поджатых пальцах не дозволяет расколоться мыслью, избавляет от сомнений, ведет вперед, пока пястье не окрасится алой, выбивая последний из вздохов. Вся его жизнь — замешательство, бесконечные метания между желанным и нужным. Между реальным и эфемерным. Но трель всегда вкладывала в его разум холодный рассудок.

Клан, носящий имя Учиха, он видел в своей манере — клан мертвых воронов. Их черный волос и черные, как уголь, глубокие глаза, горделивость собственной силой — все это рисовало в них черты, схожие с природой этих птиц. Но стая давно ослепла, а оставшиеся — лишь ворох очертаний, выбравшие своей участью лишь безликое существование в чужой тени. 

Когда-то они летали высоко, трогая небо своими угольными перьями. Но ныне все ходят по земле, добровольно подрезав себе крылья. Изничтожив ту силу до присказки прошлых лет, перестроившись до хребтин, до кровотока, отдав себя нужде в незакатном всполохе у глаз, чтобы имя их крови вновь возымело вес.

В воздухе отчетливо витает запах грозы, что так и не нанесла удар. Лишь до момента. Пахнет пеплом, коим рассыпается в пустоту чуждая этому месту аллегория. Чужая идея, выведенная чернилами на сквозистой бумаге, что растворилась в темноте, слилась с брусчаткой, изгарью и россыпью. Как и должно быть.

Он высился во всеобщем оцепенении, вплавленный в беспросвет, отводящий от себя лишь едва ли зримую тень. Черная человеческая реплика, покрытая смутным абрисом, кой старательно выхватывает черты физии и одежд из общего фона, с извечно бледноватым оттенком на лице, застывшем в ирреально безучастной ко всему маске. Но под этой идеально ровной и лишенной красок гладью змеится что-то слишком живое, слишком осязаемое в мыслях и слишком инородное внешнему сосуду. Чувства, коим уже давно нет места на внешне белом, но изнутри до угля черном полотне. Сопричастность, кою давно нужно предать могильной земле вместе с теплой улыбкой человека, чьи узы необратимо оборвались этой ночью лишь парой слов.

Юми... Он краем глаз взирает на ее ухмылку — заблаговременный ответ. Он находит в ее очах трепещущую зарницу — отголосок пламени под ногами, в коем ленно догорает «коноха». Два граненных аметиста в зеницах, кои могут обрезать, стоит неугодному только потянуться рукой. Лишь мимолет, скоротечный, прежде чем тихий шаг приводит ее к пепелищу, но достаточный, чтобы брюнет вновь принял в этом кварце тот же эреб, что изо дня в день не утихает и в его ониксе. Гордое безрассудство, вкрапленное в честолюбивое стремление, единственно верная для него реалия, что отражается в этом темном фиолете, — и что-то еще, что сложно выразить простым словом.

Она никогда не была его светом или же ориентиром, но была черной вехой, что не тянет назад к детской грезе — колыбели самообмана в напускном блаженстве, безумной мечты людей, что вынуждены жить на отшибе по чьей-то прихоти. Ее присутствие никогда не сковывало его цепью, подстегивающей выбирать необходимое другим, но не ему. С ней не нужно было прятать собственные убеждения за молчанием, не было нужды отводить взгляд, как только мысли наливали его черноту гневом — она видела его настоящего, вопреки ледяному заслону, кой с каждым годом все сильнее и сильнее прирастает к лицу. Эта девушка не отворачивалась за глупыми оправданиями и двусмысленными поучениями, как это делал старший брат. Саске никогда не видел в ее очах жалости, не мог сыскать в них и пустых обещаний — лишь понимание его собственных чувств и идеи, потому что оба они были близки и ей самой. Перед ним стоял человек, который никогда ни о чем не просил, ничего не требовал и не ожидал невозможных вещей. Она не была тем, кто пытался бы удержать его на месте, привязать к прошлому нелепыми надеждами или погасить пламя, разъедавшее грудь изнутри. Она не взывала к благоразумию, не говорила, что путь, которым он идет, обречен, не пыталась внушить ему чужую истину. Юми никогда не оспаривала его ярость — напротив, казалось, она принимала ее так же естественно, как дыхание, и это не вызывало в нем отторжения. Она была тьмой, в которой не страшно раствориться.

В нем нет и доли сомнений — Юми видит ту же реалию, что и он сам. Последние придыхания умирающего имени, голос, давно потерявший силу, предсмертный хрип, кой прорывается в безмолвии клановой трущобы. Едва заметный, едва различимый в вязкой тишине, но еще живой лишь до момента. Он тлеет. И, быть может, если его подстегнуть, если восполнить искрой, он вспыхнет вновь так, как должен был разгореться уже давно.

— Нет. — глаза осторожно сходят с темной фигуры, обращая свой блеск в пустоту где-то в стороне. — Если бы были, ты бы уже это знала. Я хочу знать, пойдешь ли ты за мной. С твоей силой стоит считаться. Ты нужна мне.

Ночь проглотила ровные в звучании слова. Они не были финальным аккордом, но, прежде чем тишина успела застыть, а холод его голоса вновь ее содрогнуть, чтобы этот момент смог стать их общим истоком, чужое присутствие врезалось вопросом. Саске не сразу обратил внимание на застывшую в стороне фигуру — тот фрагментарно сливался с тьмой точно так же, как и все остальные. Но стоило прозвучать его голосу, и брюнет скользнул к незнакомцу холодом за глазами. Фривольный тон, небрежность в обращении — кто-то слишком самоуверен для того, кто осмеливается прервать чужой разговор.

Он так и не повернул головы, только слегка прищурился в черных, улавливая в голосе излишнюю вольность. Неуместную беспечность. Он медлил, выдерживая паузу, позволяя тишине заполнить трещины, оставленные чужим словом. И даже если Юми вольна дать незнакомцу какой-то из ответов, он не смеет нарушить свое молчание. Пустой взгляд, направленный незваному в глаза, насколько позволяла его ниспадающая челка, и пробегающая в пальцах дрожь под белым рукавом — не угроза, но всего лишь оценка. Уголки губ дрогнули долей секунды, намечая тень чего-то отдаленно напоминающего усмешку, и бросая в пустоту тихое «хм». 

— Идем. — глаза вновь находят на девушку, кратко касаются ее лица, чтобы вновь обратиться к незримой точке впереди. И он сходит с места, чуть приспустив голову, строя свой шаг в обход неизвестного. — Пора прийти к независимости от крепких уз прошлого. — чужие слова, произнесенные его голосом. Извращенные на свой манер в угоду собственной цели. Последнее из поучений Итачи, коему он последует.

Он разорвал все узы, кроме одной.

Он вычеркнул себя из ее жизни, порвал все нити, что связывали их жизненные пути, оставив без права хотя бы вспомнить. Теперь он был для нее ничем. Просто лицом в толпе. Просто именем, которое ничего не значит.

Он вернулся. Но не смог ничего изменить. Только подтвердил, что Саске был один. Был и остается. Все, что могло бы держать его подле надуманного когда-то в детстве идеала, все, что когда-то связывало и их, — истлело в пепле.

Остается только тьма с темно-фиолетовым цветом в широко распахнутых очах. И их общая, черная, уходящая глубоко в бездну, нить.

Праздно переваливаясь с ноги на ногу, Бенимару наконец покинул магазинчик-едальню, где, казалось, время текло медленнее, чем где-либо еще. В его  прикрытых тяжелыми веками глазах читалась вся леность этого мира, клана уж точно. Рваный кусок сенбея был зажат меж зубов, пока едва осязаемое давление перехвативших его пальцев с хрустом не обломали печеньку ещё больше. На губах остались крошки рисового крекера, которые, словно следы недавнего пиршества, тянулись короткой дорожкой по широкому рукаву его кимоно, слегка трепещущему на ночном ветру.

Сумерки уже уступили свои права глубокой темноте ночи, кою то тут то там растворяли лишь теплые в своей желтизне лампы-фонари. Столь поздний визит Бенимару в лавку пожилых Учиха наводил на мысли, что он провел там не один десяток минут и старики просто поперли рослого бездельника прочь. Пока запас рисовых крекеров не иссяк вовсе.

Коноха, тихая и спокойная, погружалась в глубокий сон. Бенимару, широко расставляя ноги и спрятав руки в левом рукав кимоно, шагал вдоль безлюдных улиц. Его сандалии шуршали по гравейной насыпи, нарушая тишину квартала, но звук этот был настолько монотонным, что казался частью ночного пейзажа. Его тень, вытянутая и нечеткая, плясала на стенах домов, то исчезая, то появляясь вновь под светом редких фонарей.

 И поход его продолжался до тех пор пока взгляд, что аллел в темноте не уткнулся в парочку шиноби. Явно родные по клану, судя по прямым и иссиня-черным, словно сумерки в грозу, цвету волос. Их стать, сложно различимые в темноте лица и взгляд... рисовали крайне заговорщицкую атмосферу. С другой стороны, когда это Учиха имели иной вид, они кажется рождаются уже с видом, что им кто-то должен...

- Вы чего тут, ребята? - внезапно слетело с уст мужчины, когда тот поравнялся с ними, однако даже лица к ним он не обратил. Но постарался стряхнуть оставшиеся на одежде крошки. Фривольное обращение к незнакомцам не объяснялось разницей в возрасте. Бенимару по большому счету плевать на ранги и звания, оттого он обращался так как ему сулило настроение.  Но скоро он все таки повернул голову к парочке, чуть запрокидывая ее назад.

Причины были просты как и сам Бенимару. Ему просто было скучно. Из магазинчика то его поперли... Оттого почему бы не обмолвится парой слов с "соседями". Да и не скзаать, что их лица были ему совсем незнакомы..

Неловкое молчание повисло в воздухе. «Безликая» фигура растворилась в темноте, так и не ответив на заданный вопрос. Он, собственно, не имел никакого смысла, являясь лишь своеобразным уточнением для дальнейшего продолжения разговора, в которой так неловко старалась втереться куноичи.  Лишь напоследок, аметистовые очи заострились в очерненных, но ярко переливающихся в серебристом светиле,  глазах Итачи, стараясь прочитать его эмоции. Безуспешно. Абсолютная пустота, с отголосками разочарования, что так неловко выдавал опущенный в пол взгляд. Туманная дымка смешалась с ветром, направив остатки размытого силуэта прямиком в сторону Юми, который  та смахнула лёгким движением  веера, прежде чем пыльная вуаль смогла  коснуться лица. Отвращение. И брезгливость. Деревянные пластины штифта захрустели, собирая конструкцию в первоначальный вид, символично «запечатывая» происходящее как очередной момент столкновения с призрачным отголоском некогда величественного клана.

Нет. Сила, запечатанная в самой сути клана, никоим образом не теряла свою значимость. Как и всегда, суть крылась в людях. Усталость и разочарование – словно они давно смирились с утратой своей истории, затертой с годами до неузнаваемости. Историю, пересказанную тысячи раз. Постепенно вырезая из неё частицы важной информации, что бельмом в глазу ложилась неугодной власти. Подавить. Поработить. Сделать всё, лишь бы они успокоились. Замолчали. Отдалились. И… это сработало. Ведь проще стать инструментом в чьих-то руках, чем руками, направляющим своё острие в сторону человечества.

Она облегченно вздохнула. Наконец-то запах этого незнакомца развеялся по ветру и стерся с памяти. Мягкий шаг аккуратно ступил в сторону, повернув тело к своему единственному, теперь, собеседнику. Разбитому. Расстроенному. Внешне, разумеется, не было признаков к подобному рассуждению, но вся нестандартность действий кричала именно об этом. Зная его достаточно хорошо, выводы вычерчивались в правильном направлении. Конечно, ранее заданный вопрос потерял свою значимость. Она и без ответа догадалась, кем являлся данный человек. Оставалось лишь уточнить, почему ранее тот не упоминал существование так называемого «брата». Впрочем, какая уже разница?

– Значит, он сделал свой выбор. Как и ты. – весьма рассудительно ответила брюнетка, пожимая  хрупкие плечи. Ей было сложно понять его чувства. Она попросту никогда с таким не сталкивалась, всегда ощущая, что её братья двигаются в «правильном» направлении. По крайней мере, Юто точно являлся человеком  идеалов, придерживаясь их с самого рождения. В остальном же, все что она могла – посочувствовать.

Давать волю своим эмоциям – никоим образом не относилось к слабости.  Даже если это означало полное разрушение тебя, как личности. Чем сильнее твои чувства, тем сильнее твоё «проклятие» . Проблеск света рассеял подступающую темень, своевольно обратив на себя заинтересованный взгляд куноичи. Зрачки внимательно проследили за траекторией сверкающих «игл»,  заостряясь лишь не точке, в которую они попали. Странно, что Юми совершенно пропустила момент, когда подобное «знамя» стало встречаться чаще, чем символ их клана.  Что-то в груди машинально сжалось, пробивая давно забытые чувства досады и ненависти. Тихий звон в ушах. Время застыло на одном моменте. И вот уже зубы от злобы сжимаются с такой силой, будто стараясь прогрызть собственную плоть. Где-то вдали прозвучал вопрос. Тот самый, знакомый голос из прошлого. Спасение от безрассудных действий, что уже доходили до кончиков пальцев.

– Да.  – ей хотелось бы ответить на этот вопрос в своём стиле: саркастично, разбавляя нависшую серьезность своими провокациями и легкомыслием. Но всё, на что ей хватило сил, это  поджать губы в ухмылке, поворачивая голову в сторону Учихи. Её взгляд оставался все таким же суровым, полным безрассудного стремления разрушить все, что попадёт под руку. Самое то, что нужно противопоставить такому же холодному лику напротив,  – У тебя есть причины думать иначе? Хм.

Удерживать такую напряженную атмосферу слишком тяжело. Хрупкие ноги сделали несколько шагов в сторону, поворачивая тело куноичи спиной к своему собеседнику. Её лёгкие движения остановилась прямиком около выжженного знамя, растирая ступней остатки пепла в округе. Аккуратно, но с явным наслаждением от процесса. Точнее, в данном случае это являлось мерой предосторожности от лишних глаз, что бросили бы внимание на кучу бесполезных ошмётков.