Тьма никогда не исчезнет. Она никогда не обретет иные цвета. Она никогда не позволит заглянуть за свою бесконечно черную длань, даже если смотреть сквозь иллюзии, принесенные чужой грезой. Она никогда не исчезнет, потому что уже неотделима от его реалии. И время, деспотичный ноумен, лишь сподвигает ее расплываться дальше положенных черт, протягивать свою смолистую «руку» в эфемерии, касаясь черными пальцами последних крупиц тех многих лет, что оставались иммунны ее отраве. Чтобы изничтожить, воплотить из них остов для болезненных узлов за грудной клеткой, на кои связи лишь напрасно навеваются саднящими ранами.

Ее исток — малая капля. Черная, бесформенная. Возложенная чужими решениями, обманом, неоправданной жестокостью и несправедливым лицеприятием. Стоит такую принять лишь раз, и все образы необратимо лишаются фантасмагорий, дозволяя мыслям вымучиваться до иссиня-черных оттенков. Она пачкает собой разум, она проникает в кровоток, она застилает глаза мутной пеленой, чтобы придать мучениям в круговороте гнева и одиночества. Она увековечивает себя ядом в подкорке, позволяя сделать шаг только в черноту. И с каждым днем ее субстракт только густеет, уплотняет свои чернила, обрекая отравленного предвкушать одну лишь месть, считая все остальное в своей жизни ничем не значащим пятном. Пятном, что со временем затирается и теряет свои размытые контуры и цвета. Желание отомстить въедается под кожу, как яд, скручивает сердце, подобно змее, и сжимает его до бесформенного черного оттенка. Она проникает даже в сны, превращая их в вереницу нескончаемых коридоров без капли света и надежд, где царят леденящий тело холод и необъятный страх в кромешной тьме. И каждый твой шаг посреди этой изощренной на садизм яви принадлежит лишь ей одной. Но...

В ней нет обмана. Она всегда честна к тем, кто прокладывает путь через ее окрест. Она не прячет настоящее за фальшью, она не обрекает на существование в мире чужих представлений. Только в ней одной, во тьме, глазам открыта истинность вещей, где справедливость — всего лишь слово, лишенное смыслов и притязаний. В ней нет нужды обрести свет, чтобы оправдать собственное существование, ведь свет — всего лишь временное проявление, слабость и чуждая ложь. Но даже этот непроглядный дол иной раз ежит свою непоколебимость, расплываясь малой прорехой под натиском чьих-то чувств и мечтаний, кои вопреки проникают глубже, находят отклик вспышкой света, сплетаясь в едино цельную и, казалось бы, вечную нить. Узы...

Узы — громоздкая цепь, временем проржавевшая до сердцевин, решениями расколотая до сочащихся алой трещин, но до самого конца все еще держащая звенья в натяжении. Она въедается в кожу шипованной лозой, стягивая плоть каждым своим движением по обе стороны. Ее ноша слишком тяжела чужими надеждами, кои с годами низводят рассудок, награждая неизгладимым рубцовым следом на воспоминаниях. Жизнь с цепью у груди — самообман, кой имеет вес лишь до поры, стоит только открыть глаза и очнуться.

Он очнулся...

Брюнет едва ли меняется в лице, как только ее голос касается его вопросом о значимости таких цепей. Наледь на бледном лице теряет свойственное себе безразличие, сводясь бровями к переносице в мерзком ощущении. Видимое проявление эмоций — инородный для него изъян, но не перед глазами, что видят этот мир на его же манер.

— Что-то да значили. — слова покрывают ее вопрос слишком грубым, слишком холодным оттенком. В них нет места сожалению — простая констатация. Узы сравнимы с клеймом. С меткой, которую ты принимаешь на кожу добровольно, чтобы в покорстве предаться контролю и определить свой путь на чужих ожиданиях. Воля близких людей, воля семьи, клана, деревни — не больше, чем игра, в коей ты занимаешь место пешки. Существование измеряется не твоими решениями, а чужими страхами, надеждами и требованием. Теперь он понимает это. — Но будущее с ними больше мне не нужно. И я не стану сдерживаться, если они встанут у меня на пути.

Порыв гулко проносится по улицам через веянье ветра, заглушая его голос. Ответ растворяется в воздухе, но Юми должна была его услышать. Увидеть нужный для себя ответ в напряжении за его плечами, в черном взгляде, обычно холодном и отстраненном, но сейчас излишне живом, неосознанно выпускающем наружу различимый отблеск, кой годами держался глубины.

Узы.

Со временем они перестали казаться чем-то незыблемым, оторвавшись от детской наивности. Цепи, скрепленные легковерными представлениями, обещаниями, добродушными взглядами идеала и глупой мечтой о будущем, в коих виделось много большее, чем было на самом деле, стали истертой до пыли крупицей. Но их оконечности все еще сидят осколками в груди, протягивают корни дальше, в попытке просеять в мысли лишь малую долю сомнений и сожалений. Но, корни можно выжечь... вместе с листвой.

Когда ирреальный мир рушится, оставляя после себя лишь выжженные следы и обломки чужой доли, он думал, разрыв подобится предвестнику незаживающей раны. Но исход — обоюдоострые осколки, нестерпимо пронзающие ладонь всякий раз, когда пытаешься их вынуть из себя. Время сделает свое дело: края перестанут резать, боль притупится, а сам смысл этого слова превратится в пустой звук. Узы не делают тебя сильнее. Их цель — возвыситься на пути зависимостью, преградой, желанием цепляться за тех, кого необходимо вычеркнуть из собственной жизни. Они впиваются в кожу крючьями и тянут назад, к слабости и боли. И чем дольше над ними заносится меч, тем глубже прогнивает их суть, кровоточит, разлагается во времени предательством и разочарованием, предвещая лишь страдание.

Его взгляд скользнул в сторону, мимолетно заходя на веер у ее подбородка, на ее глаза. В них обоих есть общая черта — то, что заставляет смотреть на этот мир иначе, отторгая чужие правила и не прощая слабости. Он верил ей. Настолько, насколько вообще мог позволить себе понятие этого слова. Юми не была частью этой болезненной максимы, она не была частью деревни, частью гнилой системы, что годами сжимала их клан кованным железом на шеях, заставляя подчиниться нелепой философии «Воли Огня». Она смотрела сквозь. Она не была ни грузом, ни звеном по другую сторону его цепи. У нее не было нужды держать его подле себя, но не было и причин, чтобы отпускать. Она шла рядом, принимая его тьму так же, как и он принимал ее. И этого было достаточно, чтобы ступать подле. Нечто иное, не цепи, именуемые узами. Не клеймо. Тень, коя следовала по пятам, как и он сам готов был последовать за ней, став тенью и для нее. Понимание без слов и обещаний. Их связь зиждилась не на прошлом, не на долге или же крови. Общий путь и мир, в котором они оба жили на задворках всеобщей иллюзии, угодной большинству из падшего клана.

— Ты спрашивала, что я намерен делать... — незримая точка в пустоте наводит его внимание на храмовый фрагмент квартала, вынуждая оборвать шаг, — Я хочу узнать все о силе глаз Учиха. То, что не расскажут мне остальные. После я этого... Я уничтожу Коноху.