Непреоборимая ночь не знает прегрешений в звучании, нависая над кварталом гладкой черной корой. Ей неведома та тишина, что звенит над селением за гранью клановой заставы, едва ли смазанная эхом легких беспокойных голосов и броским отсветом мириад уличных огней, ей непостижима та тишина, в коей редкий вздох указывает на собственную жизнь даже в покорном трепете пред бесконечно черным «ничем». Иная. Тягучая. Вязкая, как застоявшийся багрянец в рваной ране. Она протягивает свои чернила в камень, просачивается меж трещин, заполняя собой пустующие разрывы между застроем, где нет места ни свету, ни движению. В ней слишком много фантомов, чтобы назвать ее мертвой, но и жизни в ней — лишь малая доля.

В его глазах она тянется по кварталу — как кровь, что больше не разносит тепло, но лишь медленно густеет в застывающих жилах. Ночь здесь подобна ткани, сотканной из вязкой, застойной тишины, но стихия, свернувшаяся на пальцах мгновенной, лазурной искрой, — острие, готовое вспороть ее одним неосторожным движением. Разрезать. Расколоть. Заставить мрак навечно ослепнуть, а людей в нем — избавиться от слепой иллюзии.

Стихия молнии воплощает чакру кривым, угловатым, бьющим по глазам белесым лезвием. Таким можно резать камень, такое, если входит в тело, вскрывает ребра, распуская на ошметки плоть. Исток птичьего гомона в поджатых пальцах не дозволяет расколоться мыслью, избавляет от сомнений, ведет вперед, пока пястье не окрасится алой, выбивая последний из вздохов. Вся его жизнь — замешательство, бесконечные метания между желанным и нужным. Между реальным и эфемерным. Но трель всегда вкладывала в его разум холодный рассудок.

Клан, носящий имя Учиха, он видел в своей манере — клан мертвых воронов. Их черный волос и черные, как уголь, глубокие глаза, горделивость собственной силой — все это рисовало в них черты, схожие с природой этих птиц. Но стая давно ослепла, а оставшиеся — лишь ворох очертаний, выбравшие своей участью лишь безликое существование в чужой тени. 

Когда-то они летали высоко, трогая небо своими угольными перьями. Но ныне все ходят по земле, добровольно подрезав себе крылья. Изничтожив ту силу до присказки прошлых лет, перестроившись до хребтин, до кровотока, отдав себя нужде в незакатном всполохе у глаз, чтобы имя их крови вновь возымело вес.

В воздухе отчетливо витает запах грозы, что так и не нанесла удар. Лишь до момента. Пахнет пеплом, коим рассыпается в пустоту чуждая этому месту аллегория. Чужая идея, выведенная чернилами на сквозистой бумаге, что растворилась в темноте, слилась с брусчаткой, изгарью и россыпью. Как и должно быть.

Он высился во всеобщем оцепенении, вплавленный в беспросвет, отводящий от себя лишь едва ли зримую тень. Черная человеческая реплика, покрытая смутным абрисом, кой старательно выхватывает черты физии и одежд из общего фона, с извечно бледноватым оттенком на лице, застывшем в ирреально безучастной ко всему маске. Но под этой идеально ровной и лишенной красок гладью змеится что-то слишком живое, слишком осязаемое в мыслях и слишком инородное внешнему сосуду. Чувства, коим уже давно нет места на внешне белом, но изнутри до угля черном полотне. Сопричастность, кою давно нужно предать могильной земле вместе с теплой улыбкой человека, чьи узы необратимо оборвались этой ночью лишь парой слов.

Юми... Он краем глаз взирает на ее ухмылку — заблаговременный ответ. Он находит в ее очах трепещущую зарницу — отголосок пламени под ногами, в коем ленно догорает «коноха». Два граненных аметиста в зеницах, кои могут обрезать, стоит неугодному только потянуться рукой. Лишь мимолет, скоротечный, прежде чем тихий шаг приводит ее к пепелищу, но достаточный, чтобы брюнет вновь принял в этом кварце тот же эреб, что изо дня в день не утихает и в его ониксе. Гордое безрассудство, вкрапленное в честолюбивое стремление, единственно верная для него реалия, что отражается в этом темном фиолете, — и что-то еще, что сложно выразить простым словом.

Она никогда не была его светом или же ориентиром, но была черной вехой, что не тянет назад к детской грезе — колыбели самообмана в напускном блаженстве, безумной мечты людей, что вынуждены жить на отшибе по чьей-то прихоти. Ее присутствие никогда не сковывало его цепью, подстегивающей выбирать необходимое другим, но не ему. С ней не нужно было прятать собственные убеждения за молчанием, не было нужды отводить взгляд, как только мысли наливали его черноту гневом — она видела его настоящего, вопреки ледяному заслону, кой с каждым годом все сильнее и сильнее прирастает к лицу. Эта девушка не отворачивалась за глупыми оправданиями и двусмысленными поучениями, как это делал старший брат. Саске никогда не видел в ее очах жалости, не мог сыскать в них и пустых обещаний — лишь понимание его собственных чувств и идеи, потому что оба они были близки и ей самой. Перед ним стоял человек, который никогда ни о чем не просил, ничего не требовал и не ожидал невозможных вещей. Она не была тем, кто пытался бы удержать его на месте, привязать к прошлому нелепыми надеждами или погасить пламя, разъедавшее грудь изнутри. Она не взывала к благоразумию, не говорила, что путь, которым он идет, обречен, не пыталась внушить ему чужую истину. Юми никогда не оспаривала его ярость — напротив, казалось, она принимала ее так же естественно, как дыхание, и это не вызывало в нем отторжения. Она была тьмой, в которой не страшно раствориться.

В нем нет и доли сомнений — Юми видит ту же реалию, что и он сам. Последние придыхания умирающего имени, голос, давно потерявший силу, предсмертный хрип, кой прорывается в безмолвии клановой трущобы. Едва заметный, едва различимый в вязкой тишине, но еще живой лишь до момента. Он тлеет. И, быть может, если его подстегнуть, если восполнить искрой, он вспыхнет вновь так, как должен был разгореться уже давно.

— Нет. — глаза осторожно сходят с темной фигуры, обращая свой блеск в пустоту где-то в стороне. — Если бы были, ты бы уже это знала. Я хочу знать, пойдешь ли ты за мной. С твоей силой стоит считаться. Ты нужна мне.

Ночь проглотила ровные в звучании слова. Они не были финальным аккордом, но, прежде чем тишина успела застыть, а холод его голоса вновь ее содрогнуть, чтобы этот момент смог стать их общим истоком, чужое присутствие врезалось вопросом. Саске не сразу обратил внимание на застывшую в стороне фигуру — тот фрагментарно сливался с тьмой точно так же, как и все остальные. Но стоило прозвучать его голосу, и брюнет скользнул к незнакомцу холодом за глазами. Фривольный тон, небрежность в обращении — кто-то слишком самоуверен для того, кто осмеливается прервать чужой разговор.

Он так и не повернул головы, только слегка прищурился в черных, улавливая в голосе излишнюю вольность. Неуместную беспечность. Он медлил, выдерживая паузу, позволяя тишине заполнить трещины, оставленные чужим словом. И даже если Юми вольна дать незнакомцу какой-то из ответов, он не смеет нарушить свое молчание. Пустой взгляд, направленный незваному в глаза, насколько позволяла его ниспадающая челка, и пробегающая в пальцах дрожь под белым рукавом — не угроза, но всего лишь оценка. Уголки губ дрогнули долей секунды, намечая тень чего-то отдаленно напоминающего усмешку, и бросая в пустоту тихое «хм». 

— Идем. — глаза вновь находят на девушку, кратко касаются ее лица, чтобы вновь обратиться к незримой точке впереди. И он сходит с места, чуть приспустив голову, строя свой шаг в обход неизвестного. — Пора прийти к независимости от крепких уз прошлого. — чужие слова, произнесенные его голосом. Извращенные на свой манер в угоду собственной цели. Последнее из поучений Итачи, коему он последует.

Он разорвал все узы, кроме одной.

Он вычеркнул себя из ее жизни, порвал все нити, что связывали их жизненные пути, оставив без права хотя бы вспомнить. Теперь он был для нее ничем. Просто лицом в толпе. Просто именем, которое ничего не значит.

Он вернулся. Но не смог ничего изменить. Только подтвердил, что Саске был один. Был и остается. Все, что могло бы держать его подле надуманного когда-то в детстве идеала, все, что когда-то связывало и их, — истлело в пепле.

Остается только тьма с темно-фиолетовым цветом в широко распахнутых очах. И их общая, черная, уходящая глубоко в бездну, нить.

Праздно переваливаясь с ноги на ногу, Бенимару наконец покинул магазинчик-едальню, где, казалось, время текло медленнее, чем где-либо еще. В его  прикрытых тяжелыми веками глазах читалась вся леность этого мира, клана уж точно. Рваный кусок сенбея был зажат меж зубов, пока едва осязаемое давление перехвативших его пальцев с хрустом не обломали печеньку ещё больше. На губах остались крошки рисового крекера, которые, словно следы недавнего пиршества, тянулись короткой дорожкой по широкому рукаву его кимоно, слегка трепещущему на ночном ветру.

Сумерки уже уступили свои права глубокой темноте ночи, кою то тут то там растворяли лишь теплые в своей желтизне лампы-фонари. Столь поздний визит Бенимару в лавку пожилых Учиха наводил на мысли, что он провел там не один десяток минут и старики просто поперли рослого бездельника прочь. Пока запас рисовых крекеров не иссяк вовсе.

Коноха, тихая и спокойная, погружалась в глубокий сон. Бенимару, широко расставляя ноги и спрятав руки в левом рукав кимоно, шагал вдоль безлюдных улиц. Его сандалии шуршали по гравейной насыпи, нарушая тишину квартала, но звук этот был настолько монотонным, что казался частью ночного пейзажа. Его тень, вытянутая и нечеткая, плясала на стенах домов, то исчезая, то появляясь вновь под светом редких фонарей.

 И поход его продолжался до тех пор пока взгляд, что аллел в темноте не уткнулся в парочку шиноби. Явно родные по клану, судя по прямым и иссиня-черным, словно сумерки в грозу, цвету волос. Их стать, сложно различимые в темноте лица и взгляд... рисовали крайне заговорщицкую атмосферу. С другой стороны, когда это Учиха имели иной вид, они кажется рождаются уже с видом, что им кто-то должен...

- Вы чего тут, ребята? - внезапно слетело с уст мужчины, когда тот поравнялся с ними, однако даже лица к ним он не обратил. Но постарался стряхнуть оставшиеся на одежде крошки. Фривольное обращение к незнакомцам не объяснялось разницей в возрасте. Бенимару по большому счету плевать на ранги и звания, оттого он обращался так как ему сулило настроение.  Но скоро он все таки повернул голову к парочке, чуть запрокидывая ее назад.

Причины были просты как и сам Бенимару. Ему просто было скучно. Из магазинчика то его поперли... Оттого почему бы не обмолвится парой слов с "соседями". Да и не скзаать, что их лица были ему совсем незнакомы..

Неловкое молчание повисло в воздухе. «Безликая» фигура растворилась в темноте, так и не ответив на заданный вопрос. Он, собственно, не имел никакого смысла, являясь лишь своеобразным уточнением для дальнейшего продолжения разговора, в которой так неловко старалась втереться куноичи.  Лишь напоследок, аметистовые очи заострились в очерненных, но ярко переливающихся в серебристом светиле,  глазах Итачи, стараясь прочитать его эмоции. Безуспешно. Абсолютная пустота, с отголосками разочарования, что так неловко выдавал опущенный в пол взгляд. Туманная дымка смешалась с ветром, направив остатки размытого силуэта прямиком в сторону Юми, который  та смахнула лёгким движением  веера, прежде чем пыльная вуаль смогла  коснуться лица. Отвращение. И брезгливость. Деревянные пластины штифта захрустели, собирая конструкцию в первоначальный вид, символично «запечатывая» происходящее как очередной момент столкновения с призрачным отголоском некогда величественного клана.

Нет. Сила, запечатанная в самой сути клана, никоим образом не теряла свою значимость. Как и всегда, суть крылась в людях. Усталость и разочарование – словно они давно смирились с утратой своей истории, затертой с годами до неузнаваемости. Историю, пересказанную тысячи раз. Постепенно вырезая из неё частицы важной информации, что бельмом в глазу ложилась неугодной власти. Подавить. Поработить. Сделать всё, лишь бы они успокоились. Замолчали. Отдалились. И… это сработало. Ведь проще стать инструментом в чьих-то руках, чем руками, направляющим своё острие в сторону человечества.

Она облегченно вздохнула. Наконец-то запах этого незнакомца развеялся по ветру и стерся с памяти. Мягкий шаг аккуратно ступил в сторону, повернув тело к своему единственному, теперь, собеседнику. Разбитому. Расстроенному. Внешне, разумеется, не было признаков к подобному рассуждению, но вся нестандартность действий кричала именно об этом. Зная его достаточно хорошо, выводы вычерчивались в правильном направлении. Конечно, ранее заданный вопрос потерял свою значимость. Она и без ответа догадалась, кем являлся данный человек. Оставалось лишь уточнить, почему ранее тот не упоминал существование так называемого «брата». Впрочем, какая уже разница?

– Значит, он сделал свой выбор. Как и ты. – весьма рассудительно ответила брюнетка, пожимая  хрупкие плечи. Ей было сложно понять его чувства. Она попросту никогда с таким не сталкивалась, всегда ощущая, что её братья двигаются в «правильном» направлении. По крайней мере, Юто точно являлся человеком  идеалов, придерживаясь их с самого рождения. В остальном же, все что она могла – посочувствовать.

Давать волю своим эмоциям – никоим образом не относилось к слабости.  Даже если это означало полное разрушение тебя, как личности. Чем сильнее твои чувства, тем сильнее твоё «проклятие» . Проблеск света рассеял подступающую темень, своевольно обратив на себя заинтересованный взгляд куноичи. Зрачки внимательно проследили за траекторией сверкающих «игл»,  заостряясь лишь не точке, в которую они попали. Странно, что Юми совершенно пропустила момент, когда подобное «знамя» стало встречаться чаще, чем символ их клана.  Что-то в груди машинально сжалось, пробивая давно забытые чувства досады и ненависти. Тихий звон в ушах. Время застыло на одном моменте. И вот уже зубы от злобы сжимаются с такой силой, будто стараясь прогрызть собственную плоть. Где-то вдали прозвучал вопрос. Тот самый, знакомый голос из прошлого. Спасение от безрассудных действий, что уже доходили до кончиков пальцев.

– Да.  – ей хотелось бы ответить на этот вопрос в своём стиле: саркастично, разбавляя нависшую серьезность своими провокациями и легкомыслием. Но всё, на что ей хватило сил, это  поджать губы в ухмылке, поворачивая голову в сторону Учихи. Её взгляд оставался все таким же суровым, полным безрассудного стремления разрушить все, что попадёт под руку. Самое то, что нужно противопоставить такому же холодному лику напротив,  – У тебя есть причины думать иначе? Хм.

Удерживать такую напряженную атмосферу слишком тяжело. Хрупкие ноги сделали несколько шагов в сторону, поворачивая тело куноичи спиной к своему собеседнику. Её лёгкие движения остановилась прямиком около выжженного знамя, растирая ступней остатки пепла в округе. Аккуратно, но с явным наслаждением от процесса. Точнее, в данном случае это являлось мерой предосторожности от лишних глаз, что бросили бы внимание на кучу бесполезных ошмётков.

Эта ночь казалась его глазам особенно темной, беспросветной, непреклонной, словно, сгущаясь над кварталом, воздвигала себе цель покрыть собой все, что рознится давно устоявшимся рамкам благодушной жизни вне стен с двуцветным веером. Угольная, безмолвная, затянутая чернильной гладью. Но...

Лунный диск иной раз проскальзывает чеканным серебром по черепицам застроек из камня, фрагментарно выхватывая из мрака те немногие клочки трущобы, где с каждым днем низводятся последние отблески гордости, что когда-то признавалась силой, а не послушанием. Сияние режет крыши, обличает трещины в стенах, воплощает каждую из них кровоточащим эфемерным швом, соединяющим настоящее с тем, что кровные уже многие годы пытаются похоронить в слепой верности слабой руке у оголовья скрытой деревни. Прошлое крови остается в настоящем лишь символом, кое с течением времени все заметнее теряет свои очертания, рассыпаясь мелкой крупицей. Его прошлое живет в настоящем лишь разрозненными обрывками: голосом отца, строгим и неуемно воздвигающим ценности рода, к коему с годами повернулись спиной; певчими придыханиями матери о вереске, что цветет где-то там, совсем далеко, на окраине континента; улыбкой Итачи... той, настоящей, коя теперь видится всего лишь жестоким миражом. Родовой узор, кой когда-то объединял их всех, теперь сродни анафемской метине — напоминанию, что даже родная кровь в одночасье может стать ядом. Он ненавидел это двухцветие, что и по сей день носят на одеждах, отображают в камне, воздвигают знаменем. Питал ненависть за то, что теперь это всего лишь эпитафия, но не знамя. За то, что каждый, кто обращает взгляд на его черты, видит не силу, с коей стоит считаться, но всего лишь обезличенное звено, принадлежащее Конохе.

Но большую искру высекает осознание, что и он сам является всего лишь звеном чужих идеалов. Каким являлась его мать, каким является его отец... Каким является и его старший брат.

За годы он впервые видит Итачи так близко. Тот самый старший брат, что когда-то воплощал все, к чему он стремился. Но ныне этот образ больше не кажется совершенным. Ныне это сплошное средоточие противоречий и лжи, которое не имеет ничего общего с тем, что отпечаталось в детских глазах. Воспоминания подобны мотылькам, кои так и норовят обжечь себя об текущую реалию, оставив за грудью новые ожоги. Он и сам словно пустотелый сосуд: бархатистый звук голоса человека напротив проходит сквозь, отражается от пустых стенок, но не находит чертог в разуме. Саске слушает, держит лицо, безучастное, холодное, неподатливое любому из слов, но отказывается слышать. Глаза рефлекторно цепляются за детали в обличии человека с лицом его идеала из прошлого, слух игнорирует голос, сознание противится искать в сказанном и долю смысла, но взгляд скрупулезно подмечает движения, скрытые жесты, кои всегда выдают больше, нежели просто слова. Старший брат всегда играл паузами, оставляя пустоту, в коей Саске сгорал собственными вопросами. И пусть даже сейчас он ощущал их пламень, ожидался не ответ — подтверждение. Потому что на подкорке сознания уже давно рисуются известные ему слова.

И вдруг все ожидание разрывает звучание голоса, чужое, незваное. Тихий отзвук шагов символа власти деревни, показавший себя в фигуре полицейского. Он приближается к человеку, чей выбор был сделан задолго до этого разговора, протягивает в руке нечто весомое печатью на обложке, слишком заметное недвижимым глазам, документ, который даже не требует объяснений. Брюнет не смотрит на него. Он уже знает, что влечет за собой этот свернутый пергамент. Все становится слишком очевидным. Не потому, что Итачи вскоре снова оставит его, а потому, что даже не станет колебаться, чтобы сделать шаг в сторону.

Он даже не шелохнулся телом, как не изменился и во взгляде. Черные неизменно смотрели на Итачи, не сходили с его лица, пока тишину квартала разбавляли колебания бархатистого голоса, кои прежде он мог бы воспринять за слабость. Но не теперь. Теперь в них отчетливо ощущалось принятое решение, кое шло вразрез с его собственными намерениями. Внутри нарастает чувство, будто что-то смещается за грудной клеткой, меняет свое течение, вычленяя одну единственную мысль на первые планы, кою слишком горько принять.

Саске не бросается вперед, как когда-то позволял себе в детстве, не кричит, не спрашивает «почему». В отличие от себя прошлого он только лишь смотрит. Смотрит на силуэт, что тянется глазами к земле, отражая в их смольной черноте отблеск уличного фонаря, и осознает, что никогда прежде не видел этого человека настолько ясно.

Другой раз? Какая разница, когда? Решение было принято еще задолго до того, как он озвучил вопрос. Пауза. Слишком ощутимая, слишком болезненная.

Безмолвие расступается перед отголоском легкого методичного шага. Мягкого, почти бесшумного, но привнесшего в обстоятельство еще одну фигуру. Саске не оборачивается, но его плечи машинально напрягаются под белесой тканью, выдавая едва заметное раздражение. Эта девушка всегда находила его, когда он того не желал, но когда в этом нуждался. Он взглянул на нее краем глаз, когда она приблизилась достаточно близко, чтобы тусклый отсвет выхватил черты ее лица — слишком кратким, не задерживаясь на опале в ее аметистовых очах. В другой день, в другом месте, он мог бы ответить на ее появление совсем иначе. В другом времени, с совсем другим виденьем мира, он мог бы ответить и на второй ее вопрос. Но не сейчас и не здесь…

Итачи растворился в черноте, будто его никогда и не существовало. Брюнет не успел взглянуть на него. Но он неосознанно делает шаг вперед. Еще один... И еще... Прежде чем остановиться и чуть наклонить голову вперед. Итачи выбрал Коноху. Всегда выбирал. И даже сейчас, когда от клана осталась одна лишь покорная оболочка, что на правах сильнейших даже не задавала вопросов, он решает затянуть ошейник на своей шее еще туже. Ради деревни, что держит этот поводок.

— Этот человек — мой старший брат. — голос, ровный, отстраненный, звучит его устами. Неблаговременный ответ. Не для нее. Просто констатация факта, — Человек, что никогда не выберет собственный клан.

Где-то в углу мелькает яркое пятно из света. Бумажный фонарь, золотистый, с символикой деревни на «горящей» бумаге, методично склоняющий себя в редких дуновениях ветра. Лишний. Бельмо, от коего хочется избавить свой взгляд. Он краем глаз смотрит на этот символ и резко выбрасывает руку в его сторону, испуская из протянувшихся пальцев мириаду лазурных тернийНе владеет этой способностью, что рвут с тихим звоном витиеватый металл, на коем висит «огонь», и осыпают камень за ним. Рукотворный свет стремится к земле, вспыхивает бесформенным огнем, прежде чем потерять отпечатанную на себе идеограмму в пепле.

— А ты, Юми? — брюнет опускает руку и оборачивается к девушке вполоборота, наскальзывая на ее лик натянутым холодом в черноте глаз. — Сможешь ли ты последовать за кланом Учиха, если это будет означать предательство деревни? 

Он знал и ее ответ. Но ему нужно было его услышать — для той части себя, что все еще сомневалась в намерении сделать шаг за черту. Ему нужно было подтвердить, что то время, кое они провели порознь, не изменило ее представлений. Что время не смогло изорвать узы, кои многие годы связывали их общими стремлениями.

Черед круговорота эмоций и чувств младшего брат струилась ровной линией перед взором пустого как бесконечность взгляда Итачи, алоглазый изо всех возможных сил старался понять новый образ младшего, тщетные попытки рушились перед острыми глазами. Одно и только одно остается верным, старший верно увидел в глазах Саске нарастающую боль и страдание, что не вяжется с тем, что ранее знал алоглазый о личности юноши. Прямо перед темным взором происходило написание нового сценария из-за которого внутри, каждая крупица души Итачи перестраивалась на новый лад, стараясь помочь владельцу найти решение из безвыходной ситуации.

Время тянулось невероятно долго, Учиха погружался в неизвестность, отчего двигаться по воображаемому минному полю становилось с каждой секундной все сложнее, заставляя старшего обдумывать каждое произнесенное слово, дабы не усугубить расположение Саске и случайным образом на направить его в сторону безграничной темноты. Некогда наполненный добром и жизнью юноша в одночасье перевоплотился в настоящего демона, рыщущего по окраинам темного царства. Все это мерцало ярким огнем, сигнализируя о нарастающей беде.

В это же время, разговор оборвался и на момент начала неистовой ненависти Саске, рядом с дуэтом образовался офицер полиции клана Учиха, что оттянул внимание старшего и обрушил поток безграничной связи единокровных, зрение Итачи на мгновение померкло и интерес к младшему заметно упал, оттягивая алоглазого на сторону Конохагакуре но сато. Любовь безгранична к двум вещам к младшему брату и еще больше к защите своей Родины, что по своей природе равно любви к родному. Без второго, первое обречено на погибель.

- Спасибо, офицер, - Учиха принял свиток в руки, обрывая на несколько мгновений зрительный контакт с младшим. Наполненные после короткого разговора разочарованием глаза быстро пробежались по написанному, ища хоть какое-то спасение перед "зачарованным" братом. После прочтения, зрачки "обернулись" в сторону Саске, возникло ощущение некоторой опасности и даже родное стало чуждым. Перед Итачи в один единственный момент весь мир канул в небытие перед взором озлобленного  юноши, вся связь в один миг обречена на погибель и только свиток даровал Итачи возможность отвлечься от дурости младшего. Игнорируя свое доверие к младшему, Учиха уничтожил послание, стерев то с помощью огня.

Излишние комментарии бездумного юноши вцепились острыми зубами в сознание Итачи, который всеми доступными силами старался лавировать конфликт братьев, прибегая к жалости и любви. Неизвестные и враждебные чувства брата, отразилось на обладателе вороньего призыва, порождая в нем разочарование. Учиха стянул ранее образованную улыбку, возвращая пустой и холодный взгляд. Кажется с каждой секундой связь между единокровными рушилась по решению глупца, что выбирает путь без раздумий. Итачи нервно поднял руки и скрестил у груди, занимая закрытую позицию и отторгая импульсивного брата. 

- Прости Саске, в другой раз, - в голосе Итачи прозвучала толика недоверия, которая продлится на десятилетие, Саске продолжал ломать любовь и веру Итачи. Надежда в любимый клан угасла, как только Учиха познал боль приобретения силы клана Учиха. Без этого многое можно было избежать. - Возникли непредвиденные обстоятельства - вдруг заключил темноволосый, распуская у груди образовавшийся комок закрытости от непрерывных атак душераздирающего юнца, - Подумай над сказанным, - завершил Итачи, опуская свой взгляд и погружаясь в череду разочарования, кажется надвигающегося конфликта не избежать, младший принял не верное решение и затронул необъятное, что вопреки всему является для чунина важнее родного.

Вдруг явилась неизвестная леди, что старалась потратить драгоценные часы и без того занятого чунина. Слишком много времени потрачено на то, чтобы просто поговорить с младшим братом и к сожалению, разговор привел к сплошной неудачи. Желание продолжать и без того  зашедший в тупик диалог не представлялось возможным. И только черные глаза одарили леди своим вниманием, Учиха не проронив и слова попросту растворился, оставляя младшего брата с очередной безделушкой.

Лёгкий ветер блуждал из стороны в сторону, обвивая хрупкие ветки деревьев. Листья, выдержавшие напор со стороны природной стихии вчера, сегодня – попросту осыпались вниз, дожидаясь своей участи кануть в небытие. Столь острые, тонкие очертания перемешивались с грязью и пылью, теряя свою прежнюю форму.  Превращаясь в простое, сгнившее удобрение для окровавленной земли.  Облака, следовавшие заранее поставленному маршруту, медленно перекрыли собой свет луны, что до этого нежно переливался на тусклых стенах домов. Теперь на его месте оставались лишь призрачные очертания зданий и деревьев. Тьма сгустилась. Надолго ли?

Ночная тишина была нарушена лишь звуками лёгких шагов, эхом разносившимися по пустынной улице. Кто-то шел по улице. Силуэт четко вырисовывался на фоне пробивающихся серебристых нитей лунного светила. Шаги были уверенными и спокойными, словно человек знал, куда идет, и не боялся ночной темноты. На самом же деле телодвижения были вполне себе очевидными, ведь единственная локация, из которой можно было последовать в любую точку сего необъятного мира – главная улица собственного клана, пронзающая все «жизненноважные» муниципальные объекты. Шаг за шагом. Движение за движением. И вот перед взором разворачивается та самая картина: « Ночь, улица, фонарь, два шизофреника, бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — всё будет так. Ролплея нет.»

 Слова досюда неизвестного писателя, чьи мысли никоим образом не интерпретируются в ситуацию, оставаясь лишь криком души потустороннего автора, решившего внести свою лепту в сие творение.  В нависшей тишине, казалось, можно было услышать стук собственного сердца. Ноги остановились в десятке метров от самого «свежего» брюнета, а мозг молниеносно прикинул обстановку, стараясь подобрать более подходящий вариант развития событий, напрочь игнорируя факт своей неосведомленности. Все ведь до банальности логично: три соклановца на одной площади, которые просто молчат. С приходом  брюнетки ничего не происходит, все словно замирает в позиции «Т», дожидаясь пока заскриптованный механизм свыше не даст указ. Полминуты. Минута. Что-то произошло ранее, но узнать исход этого события не является возможным, ведь будущее ещё не наступило, а прошлое стерлось из памяти.

— Внеклановый сбор? - громкий голос, буквально прокричал данную фразу, в то время как ноги медленно последовали к свому знакомому. Точнее, правильней было сказать, другу. Товарищу по ночным тренировками. Или просто одному из тех людей, что когда-то разделял её скромные взгляды на жизнь. Остановившись возле младшего из братьев, пепельные очи с недоверием окинули брюнета напротив, — Я, вроде, тебя не припоминаю. Ты кто? 

Каждое движение его уст ложится на сердце глубоким порезом, огибает кладезь за грудной клеткой очередной засечной чертой, жестоко простирая последние живые участки посредь багровых рубцов, кои неустанно сочатся алой вот уже многие года. Каждое слово этой хладнокровной оболочки, что некогда источала одни лишь любовь и заботу, подобясь теплому одеялу на мерзлой коже, ныне рассекало нутро выщербленной металлической кромкой, влагая яд, кой принуждал гнев внутри взбурлить черной пеной, вскипеть желанием выбраться наружу через «кровавый» взгляд. И порыв совсем близок, чтобы оказаться сильнее рассудка и взять над внешне хладнокровным сосудом желанный контроль.

Все сказанное — небрежно сшитое полотно с обилием белых метин и проломов. Он слишком явно ощущал это, словно слышал, как мнимая искренность со стороны расходится трещиной по оболочке его же собственного самообладания. Улыбка на бледном лице жгла алую черту поперек рассудка, протягивая отравленные корни к жерлу внутри, кое нуждается в слишком малой искре, чтобы претворить наледь в пламёна.

Движение на устах — воплощенная на всеобщее обозрение ложь, фальшь, лишенная всего, кроме одной лишь пустоты, выдающей себя за теплый лик из прошлых лет. Но он безразлично взирал на него, бессознательно пытаясь сыскать в глубинах этой бездушной маски, за холодными чертами и пустым взглядом, все еще живой образ старшего брата, кой висит перед глазами слепым бельмом и по сей день. Но...

Брюнет скользнул взглядом по его лицу — тому, что однажды расходилось в улыбке, прогоняя все страхи и обещая защиту. Теперь оно походит на вырубку из камня: неподвижное, обложенное легкой тенью себя прошлого, взывающее не к детским радости и восторгу, но к желанию сомкнуть веки и отвернуться.

Он улыбался. Как он мог так улыбаться? Почему смотрел так, будто перед ним был все еще тот же мальчик, что когда-то тянулся к нему маленькими руками? Что чувствуют люди, когда лгут, просто делают вид, что их любовь чистосердечна? Что они чувствуют, когда просто исчезают, наконец отпуская эту ложь?

У него больше нет на это права. Мысль об этом едва ли не вырывается наружу через уста криком, но Саске сжимается в челюсти. Эмоция острием упирается в горло, позволяя с трудом проглотить свой гнев.

— То время, когда я считал тебя примером и во всем слушался, давно в прошлом, Итачи. — он произносит эти слова слишком тихо, слишком холодно, слишком равнодушно, но глаза всегда говорят куда больше, нежели простые слова, особенно те, что данным мгновением принимают на свою черноту легкий проблеск сожаления. — Можешь больше не прикрываться улыбкой. Теперь это для меня ничего не значит.

Пальцы под рукавом разжимают хватку, свисая в расслабленной ладони, а смоль в очах заглядывает в черноту за глазами напротив, стремясь сыскать в них самый честный из ответов.

— Я хочу знать. Ответь мне без лжи. — звучание голоса опускается значительно ниже, выворачивая наружу легкий зачаток угрозы. — За кем ты последуешь, если придется выбирать между собственным кланом и деревней?