Эта ночь казалась его глазам особенно темной, беспросветной, непреклонной, словно, сгущаясь над кварталом, воздвигала себе цель покрыть собой все, что рознится давно устоявшимся рамкам благодушной жизни вне стен с двуцветным веером. Угольная, безмолвная, затянутая чернильной гладью. Но...

Лунный диск иной раз проскальзывает чеканным серебром по черепицам застроек из камня, фрагментарно выхватывая из мрака те немногие клочки трущобы, где с каждым днем низводятся последние отблески гордости, что когда-то признавалась силой, а не послушанием. Сияние режет крыши, обличает трещины в стенах, воплощает каждую из них кровоточащим эфемерным швом, соединяющим настоящее с тем, что кровные уже многие годы пытаются похоронить в слепой верности слабой руке у оголовья скрытой деревни. Прошлое крови остается в настоящем лишь символом, кое с течением времени все заметнее теряет свои очертания, рассыпаясь мелкой крупицей. Его прошлое живет в настоящем лишь разрозненными обрывками: голосом отца, строгим и неуемно воздвигающим ценности рода, к коему с годами повернулись спиной; певчими придыханиями матери о вереске, что цветет где-то там, совсем далеко, на окраине континента; улыбкой Итачи... той, настоящей, коя теперь видится всего лишь жестоким миражом. Родовой узор, кой когда-то объединял их всех, теперь сродни анафемской метине — напоминанию, что даже родная кровь в одночасье может стать ядом. Он ненавидел это двухцветие, что и по сей день носят на одеждах, отображают в камне, воздвигают знаменем. Питал ненависть за то, что теперь это всего лишь эпитафия, но не знамя. За то, что каждый, кто обращает взгляд на его черты, видит не силу, с коей стоит считаться, но всего лишь обезличенное звено, принадлежащее Конохе.

Но большую искру высекает осознание, что и он сам является всего лишь звеном чужих идеалов. Каким являлась его мать, каким является его отец... Каким является и его старший брат.

За годы он впервые видит Итачи так близко. Тот самый старший брат, что когда-то воплощал все, к чему он стремился. Но ныне этот образ больше не кажется совершенным. Ныне это сплошное средоточие противоречий и лжи, которое не имеет ничего общего с тем, что отпечаталось в детских глазах. Воспоминания подобны мотылькам, кои так и норовят обжечь себя об текущую реалию, оставив за грудью новые ожоги. Он и сам словно пустотелый сосуд: бархатистый звук голоса человека напротив проходит сквозь, отражается от пустых стенок, но не находит чертог в разуме. Саске слушает, держит лицо, безучастное, холодное, неподатливое любому из слов, но отказывается слышать. Глаза рефлекторно цепляются за детали в обличии человека с лицом его идеала из прошлого, слух игнорирует голос, сознание противится искать в сказанном и долю смысла, но взгляд скрупулезно подмечает движения, скрытые жесты, кои всегда выдают больше, нежели просто слова. Старший брат всегда играл паузами, оставляя пустоту, в коей Саске сгорал собственными вопросами. И пусть даже сейчас он ощущал их пламень, ожидался не ответ — подтверждение. Потому что на подкорке сознания уже давно рисуются известные ему слова.

И вдруг все ожидание разрывает звучание голоса, чужое, незваное. Тихий отзвук шагов символа власти деревни, показавший себя в фигуре полицейского. Он приближается к человеку, чей выбор был сделан задолго до этого разговора, протягивает в руке нечто весомое печатью на обложке, слишком заметное недвижимым глазам, документ, который даже не требует объяснений. Брюнет не смотрит на него. Он уже знает, что влечет за собой этот свернутый пергамент. Все становится слишком очевидным. Не потому, что Итачи вскоре снова оставит его, а потому, что даже не станет колебаться, чтобы сделать шаг в сторону.

Он даже не шелохнулся телом, как не изменился и во взгляде. Черные неизменно смотрели на Итачи, не сходили с его лица, пока тишину квартала разбавляли колебания бархатистого голоса, кои прежде он мог бы воспринять за слабость. Но не теперь. Теперь в них отчетливо ощущалось принятое решение, кое шло вразрез с его собственными намерениями. Внутри нарастает чувство, будто что-то смещается за грудной клеткой, меняет свое течение, вычленяя одну единственную мысль на первые планы, кою слишком горько принять.

Саске не бросается вперед, как когда-то позволял себе в детстве, не кричит, не спрашивает «почему». В отличие от себя прошлого он только лишь смотрит. Смотрит на силуэт, что тянется глазами к земле, отражая в их смольной черноте отблеск уличного фонаря, и осознает, что никогда прежде не видел этого человека настолько ясно.

Другой раз? Какая разница, когда? Решение было принято еще задолго до того, как он озвучил вопрос. Пауза. Слишком ощутимая, слишком болезненная.

Безмолвие расступается перед отголоском легкого методичного шага. Мягкого, почти бесшумного, но привнесшего в обстоятельство еще одну фигуру. Саске не оборачивается, но его плечи машинально напрягаются под белесой тканью, выдавая едва заметное раздражение. Эта девушка всегда находила его, когда он того не желал, но когда в этом нуждался. Он взглянул на нее краем глаз, когда она приблизилась достаточно близко, чтобы тусклый отсвет выхватил черты ее лица — слишком кратким, не задерживаясь на опале в ее аметистовых очах. В другой день, в другом месте, он мог бы ответить на ее появление совсем иначе. В другом времени, с совсем другим виденьем мира, он мог бы ответить и на второй ее вопрос. Но не сейчас и не здесь…

Итачи растворился в черноте, будто его никогда и не существовало. Брюнет не успел взглянуть на него. Но он неосознанно делает шаг вперед. Еще один... И еще... Прежде чем остановиться и чуть наклонить голову вперед. Итачи выбрал Коноху. Всегда выбирал. И даже сейчас, когда от клана осталась одна лишь покорная оболочка, что на правах сильнейших даже не задавала вопросов, он решает затянуть ошейник на своей шее еще туже. Ради деревни, что держит этот поводок.

— Этот человек — мой старший брат. — голос, ровный, отстраненный, звучит его устами. Неблаговременный ответ. Не для нее. Просто констатация факта, — Человек, что никогда не выберет собственный клан.

Где-то в углу мелькает яркое пятно из света. Бумажный фонарь, золотистый, с символикой деревни на «горящей» бумаге, методично склоняющий себя в редких дуновениях ветра. Лишний. Бельмо, от коего хочется избавить свой взгляд. Он краем глаз смотрит на этот символ и резко выбрасывает руку в его сторону, испуская из протянувшихся пальцев мириаду лазурных тернийЧидори Сенбонchakra(20) 4519, что рвут с тихим звоном витиеватый металл, на коем висит «огонь», и осыпают камень за ним. Рукотворный свет стремится к земле, вспыхивает бесформенным огнем, прежде чем потерять отпечатанную на себе идеограмму в пепле.

— А ты, Юми? — брюнет опускает руку и оборачивается к девушке вполоборота, наскальзывая на ее лик натянутым холодом в черноте глаз. — Сможешь ли ты последовать за кланом Учиха, если это будет означать предательство деревни? 

Он знал и ее ответ. Но ему нужно было его услышать — для той части себя, что все еще сомневалась в намерении сделать шаг за черту. Ему нужно было подтвердить, что то время, кое они провели порознь, не изменило ее представлений. Что время не смогло изорвать узы, кои многие годы связывали их общими стремлениями.

Черед круговорота эмоций и чувств младшего брат струилась ровной линией перед взором пустого как бесконечность взгляда Итачи, алоглазый изо всех возможных сил старался понять новый образ младшего, тщетные попытки рушились перед острыми глазами. Одно и только одно остается верным, старший верно увидел в глазах Саске нарастающую боль и страдание, что не вяжется с тем, что ранее знал алоглазый о личности юноши. Прямо перед темным взором происходило написание нового сценария из-за которого внутри, каждая крупица души Итачи перестраивалась на новый лад, стараясь помочь владельцу найти решение из безвыходной ситуации.

Время тянулось невероятно долго, Учиха погружался в неизвестность, отчего двигаться по воображаемому минному полю становилось с каждой секундной все сложнее, заставляя старшего обдумывать каждое произнесенное слово, дабы не усугубить расположение Саске и случайным образом на направить его в сторону безграничной темноты. Некогда наполненный добром и жизнью юноша в одночасье перевоплотился в настоящего демона, рыщущего по окраинам темного царства. Все это мерцало ярким огнем, сигнализируя о нарастающей беде.

В это же время, разговор оборвался и на момент начала неистовой ненависти Саске, рядом с дуэтом образовался офицер полиции клана Учиха, что оттянул внимание старшего и обрушил поток безграничной связи единокровных, зрение Итачи на мгновение померкло и интерес к младшему заметно упал, оттягивая алоглазого на сторону Конохагакуре но сато. Любовь безгранична к двум вещам к младшему брату и еще больше к защите своей Родины, что по своей природе равно любви к родному. Без второго, первое обречено на погибель.

- Спасибо, офицер, - Учиха принял свиток в руки, обрывая на несколько мгновений зрительный контакт с младшим. Наполненные после короткого разговора разочарованием глаза быстро пробежались по написанному, ища хоть какое-то спасение перед "зачарованным" братом. После прочтения, зрачки "обернулись" в сторону Саске, возникло ощущение некоторой опасности и даже родное стало чуждым. Перед Итачи в один единственный момент весь мир канул в небытие перед взором озлобленного  юноши, вся связь в один миг обречена на погибель и только свиток даровал Итачи возможность отвлечься от дурости младшего. Игнорируя свое доверие к младшему, Учиха уничтожил послание, стерев то с помощью огня.

Излишние комментарии бездумного юноши вцепились острыми зубами в сознание Итачи, который всеми доступными силами старался лавировать конфликт братьев, прибегая к жалости и любви. Неизвестные и враждебные чувства брата, отразилось на обладателе вороньего призыва, порождая в нем разочарование. Учиха стянул ранее образованную улыбку, возвращая пустой и холодный взгляд. Кажется с каждой секундой связь между единокровными рушилась по решению глупца, что выбирает путь без раздумий. Итачи нервно поднял руки и скрестил у груди, занимая закрытую позицию и отторгая импульсивного брата. 

- Прости Саске, в другой раз, - в голосе Итачи прозвучала толика недоверия, которая продлится на десятилетие, Саске продолжал ломать любовь и веру Итачи. Надежда в любимый клан угасла, как только Учиха познал боль приобретения силы клана Учиха. Без этого многое можно было избежать. - Возникли непредвиденные обстоятельства - вдруг заключил темноволосый, распуская у груди образовавшийся комок закрытости от непрерывных атак душераздирающего юнца, - Подумай над сказанным, - завершил Итачи, опуская свой взгляд и погружаясь в череду разочарования, кажется надвигающегося конфликта не избежать, младший принял не верное решение и затронул необъятное, что вопреки всему является для чунина важнее родного.

Вдруг явилась неизвестная леди, что старалась потратить драгоценные часы и без того занятого чунина. Слишком много времени потрачено на то, чтобы просто поговорить с младшим братом и к сожалению, разговор привел к сплошной неудачи. Желание продолжать и без того  зашедший в тупик диалог не представлялось возможным. И только черные глаза одарили леди своим вниманием, Учиха не проронив и слова попросту растворился, оставляя младшего брата с очередной безделушкой.

Лёгкий ветер блуждал из стороны в сторону, обвивая хрупкие ветки деревьев. Листья, выдержавшие напор со стороны природной стихии вчера, сегодня – попросту осыпались вниз, дожидаясь своей участи кануть в небытие. Столь острые, тонкие очертания перемешивались с грязью и пылью, теряя свою прежнюю форму.  Превращаясь в простое, сгнившее удобрение для окровавленной земли.  Облака, следовавшие заранее поставленному маршруту, медленно перекрыли собой свет луны, что до этого нежно переливался на тусклых стенах домов. Теперь на его месте оставались лишь призрачные очертания зданий и деревьев. Тьма сгустилась. Надолго ли?

Ночная тишина была нарушена лишь звуками лёгких шагов, эхом разносившимися по пустынной улице. Кто-то шел по улице. Силуэт четко вырисовывался на фоне пробивающихся серебристых нитей лунного светила. Шаги были уверенными и спокойными, словно человек знал, куда идет, и не боялся ночной темноты. На самом же деле телодвижения были вполне себе очевидными, ведь единственная локация, из которой можно было последовать в любую точку сего необъятного мира – главная улица собственного клана, пронзающая все «жизненноважные» муниципальные объекты. Шаг за шагом. Движение за движением. И вот перед взором разворачивается та самая картина: « Ночь, улица, фонарь, два шизофреника, бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — всё будет так. Ролплея нет.»

 Слова досюда неизвестного писателя, чьи мысли никоим образом не интерпретируются в ситуацию, оставаясь лишь криком души потустороннего автора, решившего внести свою лепту в сие творение.  В нависшей тишине, казалось, можно было услышать стук собственного сердца. Ноги остановились в десятке метров от самого «свежего» брюнета, а мозг молниеносно прикинул обстановку, стараясь подобрать более подходящий вариант развития событий, напрочь игнорируя факт своей неосведомленности. Все ведь до банальности логично: три соклановца на одной площади, которые просто молчат. С приходом  брюнетки ничего не происходит, все словно замирает в позиции «Т», дожидаясь пока заскриптованный механизм свыше не даст указ. Полминуты. Минута. Что-то произошло ранее, но узнать исход этого события не является возможным, ведь будущее ещё не наступило, а прошлое стерлось из памяти.

— Внеклановый сбор? - громкий голос, буквально прокричал данную фразу, в то время как ноги медленно последовали к свому знакомому. Точнее, правильней было сказать, другу. Товарищу по ночным тренировками. Или просто одному из тех людей, что когда-то разделял её скромные взгляды на жизнь. Остановившись возле младшего из братьев, пепельные очи с недоверием окинули брюнета напротив, — Я, вроде, тебя не припоминаю. Ты кто? 

Каждое движение его уст ложится на сердце глубоким порезом, огибает кладезь за грудной клеткой очередной засечной чертой, жестоко простирая последние живые участки посредь багровых рубцов, кои неустанно сочатся алой вот уже многие года. Каждое слово этой хладнокровной оболочки, что некогда источала одни лишь любовь и заботу, подобясь теплому одеялу на мерзлой коже, ныне рассекало нутро выщербленной металлической кромкой, влагая яд, кой принуждал гнев внутри взбурлить черной пеной, вскипеть желанием выбраться наружу через «кровавый» взгляд. И порыв совсем близок, чтобы оказаться сильнее рассудка и взять над внешне хладнокровным сосудом желанный контроль.

Все сказанное — небрежно сшитое полотно с обилием белых метин и проломов. Он слишком явно ощущал это, словно слышал, как мнимая искренность со стороны расходится трещиной по оболочке его же собственного самообладания. Улыбка на бледном лице жгла алую черту поперек рассудка, протягивая отравленные корни к жерлу внутри, кое нуждается в слишком малой искре, чтобы претворить наледь в пламёна.

Движение на устах — воплощенная на всеобщее обозрение ложь, фальшь, лишенная всего, кроме одной лишь пустоты, выдающей себя за теплый лик из прошлых лет. Но он безразлично взирал на него, бессознательно пытаясь сыскать в глубинах этой бездушной маски, за холодными чертами и пустым взглядом, все еще живой образ старшего брата, кой висит перед глазами слепым бельмом и по сей день. Но...

Брюнет скользнул взглядом по его лицу — тому, что однажды расходилось в улыбке, прогоняя все страхи и обещая защиту. Теперь оно походит на вырубку из камня: неподвижное, обложенное легкой тенью себя прошлого, взывающее не к детским радости и восторгу, но к желанию сомкнуть веки и отвернуться.

Он улыбался. Как он мог так улыбаться? Почему смотрел так, будто перед ним был все еще тот же мальчик, что когда-то тянулся к нему маленькими руками? Что чувствуют люди, когда лгут, просто делают вид, что их любовь чистосердечна? Что они чувствуют, когда просто исчезают, наконец отпуская эту ложь?

У него больше нет на это права. Мысль об этом едва ли не вырывается наружу через уста криком, но Саске сжимается в челюсти. Эмоция острием упирается в горло, позволяя с трудом проглотить свой гнев.

— То время, когда я считал тебя примером и во всем слушался, давно в прошлом, Итачи. — он произносит эти слова слишком тихо, слишком холодно, слишком равнодушно, но глаза всегда говорят куда больше, нежели простые слова, особенно те, что данным мгновением принимают на свою черноту легкий проблеск сожаления. — Можешь больше не прикрываться улыбкой. Теперь это для меня ничего не значит.

Пальцы под рукавом разжимают хватку, свисая в расслабленной ладони, а смоль в очах заглядывает в черноту за глазами напротив, стремясь сыскать в них самый честный из ответов.

— Я хочу знать. Ответь мне без лжи. — звучание голоса опускается значительно ниже, выворачивая наружу легкий зачаток угрозы. — За кем ты последуешь, если придется выбирать между собственным кланом и деревней?

Блестящие и чистые глаза, вот что выдавало в Саске его врожденную юношескую глупость и нескончаемое рвение к покорению невозможного, игнорируя при этом возникающие перед ним преграды, с которыми Учиха-старший уже давным-давно смирился и научился бороться, дабы уберечь младшего от получения жизненно опасных душевных ран и лишних проблем. Лицо стоящего напротив всегда для Итачи понятно и ясно, хватит одного лишь взгляда мрачных глаз, как все чувства и эмоции Саске раскроются в одно лишь мгновение, по прихоти и желанию старшего брата. Каким бы самовлюбленным и самоуверенным не считал себя младший, веря что ему удастся скрыть это от старшего, итог один - правда вскроется.

Поэтому, прежде чем единокровный одним лишь мгновением погасит внутренний огонь младшего, он спокойно и молча проанализирует каждый миллиметр вечно недовольного, из-за дефицита внимания, белоснежного лица Учиха-младшего. Как и ранее, надуманно и наиграно младший допустил сразу несколько непростительных для себя ошибок, в погоне за победой над старшим. По итогу, загадочный и таинственный план очарованного брата сразу же стал ясен тонкому уму вороньего призыва.

- Такой же? - спросил Итачи, резко поднимая веки и устремляя пустые глаза в сторону брата, задавая тому весьма логичный вопрос, - Я всегда буду для тебя родным братом, - продолжал твердить старший, отвечая на банальное утверждение импульсивного юноши. - Каким же я запомнился тебе, - задал встречный вопрос в лоб.

Спустя долгое время разлуки и нахождения на сложном задании Итачи не встретил ничего нового, скучные капризы младшего, выливающиеся в непрекращающийся поток бездумных и глупых фраз, в попытке превзойти ожидания старшего брата. Итачи же как и прежде, лишь улыбнулся и прикрыл монотонные глаза, стараясь отыграть роль жертвы и того, кто оказался в проигрыше. Между двумя братьями пролетела длиннющая искра неоправданного напряжения, которая исходила от стоящего напротив младшего брата.

Разговор заходил в глубокую неизвестность, утонченные черты лица лишь по мгновению выдавали в Саске его неутолимую жажду как можно больше привлечь внимание всего мира к красочной натуре юнца, но в частности единокровного брата. В попытке надеть маску, Учиха-младший с головой провалился, раскрываясь перед всевидящими черными глазами как на ладони. Итачи даже и не пытался вступать в полемику с тем, кого он любил чистотой всего своего сердца и готов положить жизнь ради него, чем именно холоднокровный заслужил такое отношение, Итачи и не пытался понять, осознавая юношеское стремление к самоутверждению своего Я. 

- Я вижу младшего брата, - коротко и ясно заключил старший, совершенно не задумываясь над последствиями реакции юноши, - Верно идущего к независимости от крепких уз прошлого, - снова на лице алоглазога растянулась искренняя улыбка, настолько настоящая насколько Итачи позволял себе это продемонстрировать.

Он безразлично наблюдал за телодвижениями Итачи, словно перед ним высилась не человеческая синергия из плоти и крови, но всего лишь тень очередного безразличного ему образа, бездушная марионетка — блеклая, но все еще оставляющая в воспоминаниях слишком яркий из следов.

Каждый шаг звучит в голове эхом его же собственного голоса из детства, эхом его же смеха, эхом его же восхищенных слов о человеке, кой сейчас выходит на бледный отсвет с холодной отчужденной маской на лице. И этот детский голос осыпается мелкой крупицей, растворяясь в жестокой тишине, нависшей над ними после отзвука голоса, коим говорит уже давно чужой ему человек. И теперь, после всего, что когда-то было, его присутствие лишь действует на нервы. Эмоциональный лист пуст, но взгляд бездушных глаз напротив каждым мгновением выводит на его белесой глади алую линию, от коей хочется вцепиться в этот хладнокровный лик.

Уголок губ едва ли движется, словно на устах наливаются слова, но вместо этой бессмыслицы Саске поджимает губы, позволяя Итачи ощутить весь вес своего молчания. Безразличие в очах медленно затягивается веками, кои погружают взгляд во мрак, чтобы не видеть этот холодный налет на лице, что когда-то отвечал одной лишь улыбкой. Бездушная марионетка с заледеневшим фасадом с чертой, за которую ему больше нет хода, — его старший брат, его реалия, чьи узы на жестокую забаву провидения не разорвать, каким бы непреодолимым ни было желание.

— Ты все такой же, — его голос звучит ровно, даже отрешенно. Но фраза несет в себе скрытые смыслы, почти что обвинение, укор, пронизанный разочарованием не столько его нынешним, сколько той горсти детской наивности, что даже спустя года не удалось из себя искоренить.

Мысли путаются в единый моток. Прошлое, настоящее, задуманное будущее — все скручивается одним узлом, чье биение ударяет по вискам не хуже гулких ударов за грудью. Едкое чувство раздражения поднимается волной, окрест пятная рассудок. Оно просачивается в мышцы, натягивая их подобно струне, готовой порваться от первого же неугодного слова.

Как и много лет назад, он хочет сорваться с места, обрушить весь груз недосказанности на фигуру напротив, но вместо исполнения сокровенных желаний Саске просто остается на месте, стягивая пальцы в кулак под белоснежным рукавом. 

Где-то на подкорке сознания восстает очередной шлейф образов. Но каждая из них — осколок одного единого прошлого, кое невозможно склеить и на кое невозможно смотреть слишком долго без рисков порезаться. 

Брюнет размыкает веки, медленно моргает в старании оторвать от себя эти назойливые рудименты минувших дней.

— Ответь на мой вопрос, — слова срываются с губ холодной, жесткой интонацией. — Что видят твои глаза, когда ты смотришь вокруг, старший брат?

Практически добравшись до конца квартала Учиха планировал повернуть направо и двинуться напрямик в сторону поместья главы клана Учиха, как вдруг пронзающий и холодный ветер подул в его спину, отчего темноволосый сначала даже замер и остановился. Неизведанность царила позади Итачи, отчего кровь стыла в жилах, одно неверное решение и возможно все то, что ранее Учиха-старший пережил может повториться, но уже в родном поместье клана Учиха. Он наверняка не знал, кому из сородичей мог перейти дорогу. Секунды растянулись в часы, сердце забилось молотом, Итачи ощущал опасность и в тоже время внутри души царил идеальный штиль, будто бы темноглазый давно привык к такому всплеску адреналина. Но все это обыкновенное состояние темноглазого - двуличие.

Как вдруг, как гром с небес прозвучал сильно знакомый голос, Итачи пытался узнать его, но все тщетно,  он не смог распознать его сразу, ввиду долгого отсутствия. Для перепроверки воспоминаний, Итачи принимает решение медленно повернуться в сторону неизвестности. Будто бы позади готовиться что-то неладное, а резкие движения только усугубят положение.

Медленным темпом Итачи оттягивал момент соприкосновения взглядов, но момент настал и алоглазый лицезрел перед собой причину его возвращения, напротив пустых глаз стоял никто иной как младший брат, что сумел в очередной раз застать врасплох Учиха-старшего своим назойливым появлением. Долгожданная встреча состоялась, состоялась там, где и всегда. Равнодушный облегченно выдохнул, освобождая своё тело он возросшего адреналина перед смертельным поединком. Видеть младшего означало для мрачнолицего очень многое. Только он являлся самым близким и любимым человеком на этом белом свете. Эмоции, чувства - все это аннулировано в одночасье, ввиду отсутствия какого-либо желания.

- Слишком давно, - парировал Итачи, сокращая дистанцию до Учиха-младшего, даруя тому возможность разглядеть старшего чуть ближе обычного.