Эта ночь казалась его глазам особенно темной, беспросветной, непреклонной, словно, сгущаясь над кварталом, воздвигала себе цель покрыть собой все, что рознится давно устоявшимся рамкам благодушной жизни вне стен с двуцветным веером. Угольная, безмолвная, затянутая чернильной гладью. Но...

Лунный диск иной раз проскальзывает чеканным серебром по черепицам застроек из камня, фрагментарно выхватывая из мрака те немногие клочки трущобы, где с каждым днем низводятся последние отблески гордости, что когда-то признавалась силой, а не послушанием. Сияние режет крыши, обличает трещины в стенах, воплощает каждую из них кровоточащим эфемерным швом, соединяющим настоящее с тем, что кровные уже многие годы пытаются похоронить в слепой верности слабой руке у оголовья скрытой деревни. Прошлое крови остается в настоящем лишь символом, кое с течением времени все заметнее теряет свои очертания, рассыпаясь мелкой крупицей. Его прошлое живет в настоящем лишь разрозненными обрывками: голосом отца, строгим и неуемно воздвигающим ценности рода, к коему с годами повернулись спиной; певчими придыханиями матери о вереске, что цветет где-то там, совсем далеко, на окраине континента; улыбкой Итачи... той, настоящей, коя теперь видится всего лишь жестоким миражом. Родовой узор, кой когда-то объединял их всех, теперь сродни анафемской метине — напоминанию, что даже родная кровь в одночасье может стать ядом. Он ненавидел это двухцветие, что и по сей день носят на одеждах, отображают в камне, воздвигают знаменем. Питал ненависть за то, что теперь это всего лишь эпитафия, но не знамя. За то, что каждый, кто обращает взгляд на его черты, видит не силу, с коей стоит считаться, но всего лишь обезличенное звено, принадлежащее Конохе.

Но большую искру высекает осознание, что и он сам является всего лишь звеном чужих идеалов. Каким являлась его мать, каким является его отец... Каким является и его старший брат.

За годы он впервые видит Итачи так близко. Тот самый старший брат, что когда-то воплощал все, к чему он стремился. Но ныне этот образ больше не кажется совершенным. Ныне это сплошное средоточие противоречий и лжи, которое не имеет ничего общего с тем, что отпечаталось в детских глазах. Воспоминания подобны мотылькам, кои так и норовят обжечь себя об текущую реалию, оставив за грудью новые ожоги. Он и сам словно пустотелый сосуд: бархатистый звук голоса человека напротив проходит сквозь, отражается от пустых стенок, но не находит чертог в разуме. Саске слушает, держит лицо, безучастное, холодное, неподатливое любому из слов, но отказывается слышать. Глаза рефлекторно цепляются за детали в обличии человека с лицом его идеала из прошлого, слух игнорирует голос, сознание противится искать в сказанном и долю смысла, но взгляд скрупулезно подмечает движения, скрытые жесты, кои всегда выдают больше, нежели просто слова. Старший брат всегда играл паузами, оставляя пустоту, в коей Саске сгорал собственными вопросами. И пусть даже сейчас он ощущал их пламень, ожидался не ответ — подтверждение. Потому что на подкорке сознания уже давно рисуются известные ему слова.

И вдруг все ожидание разрывает звучание голоса, чужое, незваное. Тихий отзвук шагов символа власти деревни, показавший себя в фигуре полицейского. Он приближается к человеку, чей выбор был сделан задолго до этого разговора, протягивает в руке нечто весомое печатью на обложке, слишком заметное недвижимым глазам, документ, который даже не требует объяснений. Брюнет не смотрит на него. Он уже знает, что влечет за собой этот свернутый пергамент. Все становится слишком очевидным. Не потому, что Итачи вскоре снова оставит его, а потому, что даже не станет колебаться, чтобы сделать шаг в сторону.

Он даже не шелохнулся телом, как не изменился и во взгляде. Черные неизменно смотрели на Итачи, не сходили с его лица, пока тишину квартала разбавляли колебания бархатистого голоса, кои прежде он мог бы воспринять за слабость. Но не теперь. Теперь в них отчетливо ощущалось принятое решение, кое шло вразрез с его собственными намерениями. Внутри нарастает чувство, будто что-то смещается за грудной клеткой, меняет свое течение, вычленяя одну единственную мысль на первые планы, кою слишком горько принять.

Саске не бросается вперед, как когда-то позволял себе в детстве, не кричит, не спрашивает «почему». В отличие от себя прошлого он только лишь смотрит. Смотрит на силуэт, что тянется глазами к земле, отражая в их смольной черноте отблеск уличного фонаря, и осознает, что никогда прежде не видел этого человека настолько ясно.

Другой раз? Какая разница, когда? Решение было принято еще задолго до того, как он озвучил вопрос. Пауза. Слишком ощутимая, слишком болезненная.

Безмолвие расступается перед отголоском легкого методичного шага. Мягкого, почти бесшумного, но привнесшего в обстоятельство еще одну фигуру. Саске не оборачивается, но его плечи машинально напрягаются под белесой тканью, выдавая едва заметное раздражение. Эта девушка всегда находила его, когда он того не желал, но когда в этом нуждался. Он взглянул на нее краем глаз, когда она приблизилась достаточно близко, чтобы тусклый отсвет выхватил черты ее лица — слишком кратким, не задерживаясь на опале в ее аметистовых очах. В другой день, в другом месте, он мог бы ответить на ее появление совсем иначе. В другом времени, с совсем другим виденьем мира, он мог бы ответить и на второй ее вопрос. Но не сейчас и не здесь…

Итачи растворился в черноте, будто его никогда и не существовало. Брюнет не успел взглянуть на него. Но он неосознанно делает шаг вперед. Еще один... И еще... Прежде чем остановиться и чуть наклонить голову вперед. Итачи выбрал Коноху. Всегда выбирал. И даже сейчас, когда от клана осталась одна лишь покорная оболочка, что на правах сильнейших даже не задавала вопросов, он решает затянуть ошейник на своей шее еще туже. Ради деревни, что держит этот поводок.

— Этот человек — мой старший брат. — голос, ровный, отстраненный, звучит его устами. Неблаговременный ответ. Не для нее. Просто констатация факта, — Человек, что никогда не выберет собственный клан.

Где-то в углу мелькает яркое пятно из света. Бумажный фонарь, золотистый, с символикой деревни на «горящей» бумаге, методично склоняющий себя в редких дуновениях ветра. Лишний. Бельмо, от коего хочется избавить свой взгляд. Он краем глаз смотрит на этот символ и резко выбрасывает руку в его сторону, испуская из протянувшихся пальцев мириаду лазурных тернийЧидори Сенбонchakra(20) 4519, что рвут с тихим звоном витиеватый металл, на коем висит «огонь», и осыпают камень за ним. Рукотворный свет стремится к земле, вспыхивает бесформенным огнем, прежде чем потерять отпечатанную на себе идеограмму в пепле.

— А ты, Юми? — брюнет опускает руку и оборачивается к девушке вполоборота, наскальзывая на ее лик натянутым холодом в черноте глаз. — Сможешь ли ты последовать за кланом Учиха, если это будет означать предательство деревни? 

Он знал и ее ответ. Но ему нужно было его услышать — для той части себя, что все еще сомневалась в намерении сделать шаг за черту. Ему нужно было подтвердить, что то время, кое они провели порознь, не изменило ее представлений. Что время не смогло изорвать узы, кои многие годы связывали их общими стремлениями.