Каждое движение его уст ложится на сердце глубоким порезом, огибает кладезь за грудной клеткой очередной засечной чертой, жестоко простирая последние живые участки посредь багровых рубцов, кои неустанно сочатся алой вот уже многие года. Каждое слово этой хладнокровной оболочки, что некогда источала одни лишь любовь и заботу, подобясь теплому одеялу на мерзлой коже, ныне рассекало нутро выщербленной металлической кромкой, влагая яд, кой принуждал гнев внутри взбурлить черной пеной, вскипеть желанием выбраться наружу через «кровавый» взгляд. И порыв совсем близок, чтобы оказаться сильнее рассудка и взять над внешне хладнокровным сосудом желанный контроль.

Все сказанное — небрежно сшитое полотно с обилием белых метин и проломов. Он слишком явно ощущал это, словно слышал, как мнимая искренность со стороны расходится трещиной по оболочке его же собственного самообладания. Улыбка на бледном лице жгла алую черту поперек рассудка, протягивая отравленные корни к жерлу внутри, кое нуждается в слишком малой искре, чтобы претворить наледь в пламёна.

Движение на устах — воплощенная на всеобщее обозрение ложь, фальшь, лишенная всего, кроме одной лишь пустоты, выдающей себя за теплый лик из прошлых лет. Но он безразлично взирал на него, бессознательно пытаясь сыскать в глубинах этой бездушной маски, за холодными чертами и пустым взглядом, все еще живой образ старшего брата, кой висит перед глазами слепым бельмом и по сей день. Но...

Брюнет скользнул взглядом по его лицу — тому, что однажды расходилось в улыбке, прогоняя все страхи и обещая защиту. Теперь оно походит на вырубку из камня: неподвижное, обложенное легкой тенью себя прошлого, взывающее не к детским радости и восторгу, но к желанию сомкнуть веки и отвернуться.

Он улыбался. Как он мог так улыбаться? Почему смотрел так, будто перед ним был все еще тот же мальчик, что когда-то тянулся к нему маленькими руками? Что чувствуют люди, когда лгут, просто делают вид, что их любовь чистосердечна? Что они чувствуют, когда просто исчезают, наконец отпуская эту ложь?

У него больше нет на это права. Мысль об этом едва ли не вырывается наружу через уста криком, но Саске сжимается в челюсти. Эмоция острием упирается в горло, позволяя с трудом проглотить свой гнев.

— То время, когда я считал тебя примером и во всем слушался, давно в прошлом, Итачи. — он произносит эти слова слишком тихо, слишком холодно, слишком равнодушно, но глаза всегда говорят куда больше, нежели простые слова, особенно те, что данным мгновением принимают на свою черноту легкий проблеск сожаления. — Можешь больше не прикрываться улыбкой. Теперь это для меня ничего не значит.

Пальцы под рукавом разжимают хватку, свисая в расслабленной ладони, а смоль в очах заглядывает в черноту за глазами напротив, стремясь сыскать в них самый честный из ответов.

— Я хочу знать. Ответь мне без лжи. — звучание голоса опускается значительно ниже, выворачивая наружу легкий зачаток угрозы. — За кем ты последуешь, если придется выбирать между собственным кланом и деревней?