Храмное построение неизменно высилось над панорамной чертой квартала, когда-то утрудив землю каменным корнем, как зримое и осязаемое продолжение превосходства, наследия и фамильной почести. Когда-то воздвигнутая тщеславной рукой как память силе в крови грезящего тьмой рода, но сквозь года воплотившая в себе инфернальный холод замогильного камня. Своды из чадного гранита в основании, некогда возносящие двуцветие в веере над всеми, теперь лишь давили реалию массивной надгробной плитой, под коей разлагаются не тела, но человеческие амбиции. Ныне возвеличенная регалия необратимо осквернена трещинами, как и сама кровь, к коей принадлежит ее образ. Место, где никто и никогда не склонял головы перед божествами, но единодушно преклонял себя перед тенью собственной гордыни.

Более не храм, но забвение во плоти из дерева и камня никогда не служило пристанищем для вознесения молитвы чему-то ирреальному. Здесь не взывали просьбами к неощутимой силе в пустоте… Здесь возвеличивали словом лишь одну, когда-то непреложную и неотчужденную истинность — собственную мощь. Вера за ее стенами никогда не обращалась вовне, бессмертные идолы — непостижимая их тщеславию ипостась. Учиха изначала возводили на пьедестал лишь самих себя. Их амбиции — их боги. Их сила — их религия… Кровь — священное писание, передающее свои доктрины от одной линии жизни к последующей, от одних глаз к глазам другим. Но настоящим все это обратилось в пепел, кой непоколебимо оседает на кожу, чтобы пустить метастазу в плоть и обогнуть рассудок чередой болезненных осознаний. Кто-то покорно принимает это тавро, утопая в грезе, надиктованной чужой волей, а кто-то — пытается продрать себя до кости, чтобы только не прозябать свое время в чужеродной для себя реальности.

Более не храм и не алтарь, но лишь тень минувшего, разоренное течением времен зияние в хладных контрах за мириадой прямоугольных камней. Пепел питает всякий его остов, разводя материю на расщелины, кои каждым своим абиссальным изломом насыщают напоминание о том, что всему, что создается, рано или поздно суждено обрести облик руин. История вытравлена в этих стенах не смазанными чернильными линиями, но колким и едким пеплом. Не словом, но молчанием. Не верой, но бесплодностью каждой из попыток претворить неизбежное. Промоины в камне расходятся подобно рваным ранам, коим никогда не суждено затянуться. Но…

Может ли рана хотя бы остановить свою кровь, если ее изначальный смысл — вечно гноиться и разрастаться до некроза в одном общем узоре? Иной раз он вопреки собственной вере натыкался на мысль, что его клан, возможно, всегда был обречен на погибель. Если не через алую и оборванные жизни, то через клеймо, что изничтожает, смешивает, испускает из родовых жил сильную кровь. Что клан всегда существовал на изломах, покорно выжидая момент, когда один из них нанесет последний из ударов и все обратит в прах. Но люди, лишенные даяния алого в глазах, — не изломы…

Подошва черной сандалии тихо соприкоснулась с землей у подножия лестницы, и он замер подле нее. Окаменел каждой мышцей в теле, чтобы медленно поднять черноту в глазах к теневому абрису руиналии. Чтобы отдаться порыву и позволить прогальному пятну разъесть реалию воспоминанием, словно огню, пожирающему фотоснимок. Чтобы обратиться внутренним взором к давно помершим дням между далеким прошлым и настоящим.

Он бывал здесь и прежде, будучи ребенком, сшитым не из черно-смоляных нитей, но злата, полного детского простодушия. Но, каждый из шествий уже давно сжался в один неопределенный отпечаток, облеченный в сознании той самой чернильной каплей, что из раза в раз отравляет своим присутствием мысли, воплощаясь в отдельные обличья. Отец. Мать. Старший брат… Уже едва ли уловимая череда образов, среди коих одна единственная фигура всегда стоит особняком, преодолевая ступень за ступенью во главе. Силуэт, чье присутствие когда-то застилало собой все — и чья утрата стала заключительным сколом в единой картине.

Воспоминания имеют слишком яркие из цветов, чтобы противиться их затяжению, но ее голос, зазвучавший, словно по шелку провели хладной сталью, вынуждает оторваться от эфира между дорисованной памятью иллюзией и слишком отчетливой явью. Брюнет осторожно, без особого желания, отрывает взгляд от эфимерии перед собой, чтобы чуть шевельнуться хотя бы поворотом в голове и провести глазами линию до темного фиолета в ее очах, до ее лица, до руки, мягко соприкоснувшейся с древом торий. Чтобы отразить ее образ в угле за едва ли приспущенными веками, что впоследствии сомкнут взгляд.

Саске чуть склоняется головой , дозволяя смоляным прядям у лба найти на лицо тенью и сокрыть очередное проявление чувств, кои отказались покориться контролю. Холод и отстраненность, безразличие в глазах, недвижимый эмоциями лик, словно восковая маска, — его неотделимости, но и их глубина иной раз способна мгновением внести в каскад этих воплощений трещины. Совсем легкая дрожь волнится от грудной клетки по телу, впоследствии находя свой исход в дрогнувших пальцах, чтобы сломить их тремором, кой резко сжимается в кулаке и заковывает аффект в плоть. Не гнев… но следствие не произнесенных слов.

В ее голосе он не смог найти ничего, что стоило бы придать обсуждению. На что стоило бы дать ответ. Оставлять вопросы в воздухе молчанием — тоже способ внести ясность. Только излюбленное «хм» мягко содрогает воздух, прежде чем его «черная веха» сошла с места. А он, наведя глаза на храм в последний раз, следует за ней, неуверенно наступая на первую из ступеней и предаваясь повисшему в сознании эху слов о проклятии.

Шаринган…

С каждым шагом хлад камня под ним впивается в ноги фантомной болью, словно эфемерия каждым движением вжимается в кожу до сухожилий. У него нет желания пересекать пороги этого места, потому что за ними кроются незабвенные воспоминания, кои, как ни старайся, не убить в себе в одночасье. Но огонь в глазах, обдающий взгляд непонятными ему витиеватыми всполохами — веская причина, чтобы переступить через себя для познания.

Ступени, истертые сотнями ног до щербин, когда-то неустанно возносили носителей его крови, чтобы соприкоснуть их с вероучением, созданным веками назад проблеском багрянца в первых глазах. Исповедный габион древнее их обоих, древнее их предков, древнее самой Конохи. Не осязательностью — но идеологией. Он нашел свой оплот в этой земле, когда их клан считался гордостью, когда его уважали, когда с ним считались… когда его опасались. Прежде это место находило себя под солнцем, теперь — оно приняло свою участь под тенью. Собственной. Запертой в своем же бессилии, в сжатом кулаке через цепь.

Преддверие встретило их абсолютной тишиной, лишь изредка нарушаемой ледяным веянием ветров. Он оборвал свой шаг, застыв за спиной Юми, чтобы вновь очертить внешнюю личину стен, за коими поколения запирают свои секреты и ищут ответы в собственных глазах, давно уверовав через шепот праотцов, что вольны разглядеть в них будущее. Но реальность жестока, двусмысленна. Жизнь на чужих знаниях и осознании — лишь расплывчатое впечатление… Будущее уже написано за них слабейшими.

Пальцы неспешно тянутся к камню, осторожно вминаются в его шероховатости через ладонь, чтобы пропустить через свою бледность холод, предвещающий смерть его рода. Клана, что слишком долго жил в темноте, даже не цепляясь за собственные тени. Но двери обдает скрипом, и длань соскальзывает с зазубрий тверди, рассекаясь кожей до алой. Он ступает за ней в полумрак, отражая гул шагов от внутренних стен эхом. Запах сырого камня, старого дерева и чего-то близкого к металлическому разом ударяют по нему, вынуждая едва нахмурить брови. И что-то еще… Запах крови, иллюзорная фальшь, коей рано или поздно суждено найти свое место в реальности.

Нестерпимый кожей хлад проходится по полумраку залы: по стенам, украшенным замысловатым узором, по свечам, дрогнувшим от потока… по регалии из двух цветов на потолке. Но внутреннее убранство и поблеклые остатки величия резанных фресок не смогли завлечь его внимание. Чужие глаза в тени, кои вопреки текущей яви продолжают оберегать это место, интересовали его больше всего. 

Учиха двинулся вперед, настигая встречные ветра, чьим стремлением было пресечь приоткрытые двери, пока те громко не захлопнулись, сомкнув мрак за его спиной. Он ненавидел эти стены. Он противился их запаху. Он порицал саму их память. Потому что все это теперь было всего лишь пустотой. 

Юми вновь зазвучала голосом. И он вновь замер на месте, обращаясь к ней искосым взглядом. Но ответ снова стал тем, на что она не могла рассчитывать своевременно…

Они были союзниками. Были друзьями. Возможно, были единственными в этом клане, кто еще помнил, каким должно быть само имя Учиха. Но, ее слова о божествах, преклонениях, самой цели возведения этого места не вызвали в его лице ничего, кроме слабой ухмылки. Ведь… Никто из них не преклонял себя перед богами. Это место — оплот почитания верности своей же крови, силе и наследию. Прибежище веры в неоспоримую допустимость подчинить предопределение через глаза. Узор в глазах — святое писание. Истина, откуда черпается сила и ответы, но в конечном счете находят всего лишь себя. Если здесь и был бог, то только кровным, рожденным внутри клана, запертым до заката лет багровыми метинами за очами. Учиха всегда верили в свою исключительность, и этого было достаточно, чтобы возвести храм во славу себя.

Боги…

Сколько голосов произносили здесь негласные клятвы в непоколебимости? Учиха стремились к поднебесью, но нашли свой конец в подрезанных крыльях, задыхаясь в границах, кои обрисовала чужая… «Воля Огня». Коноха не разрушила никого из них — она дала им возможность сломать себя собственными руками. Как можно возносить молитвы своей силе и позволить загнать себя в угол? Храм подобен зеркалу, отражающему их гордость, кое обогнула черная трещина. Подобен безмолвному свидетелю, отравившей их слабости…

— Это место… — безразличие в глазах сходит с фигуры в стороне, на мгновение наскальзывая на вырезку в потолке. — Когда-то я приходил сюда с отцом… матерью… — тонкие пальцы чуть дрогнули в средних фалангах, прежде чем зайти за спину и лечь на кубический эфес, обогнуть его обратным хватом и сжать до белизны костяшек под черным наручем. — И старшим братом. — кромка лезвия медленно, с глухим скрежетом выскальзывает из ножен, пока не обнажит свое острие в отблеске. — Здесь нет богов, — усмешка снова трогает его лицо тенью, исходящей от дрожащих огней на оконечностях свечей. — Здесь Учиха поклоняются только самим себе.

Резкий взмах руки, и остроконечность меча прорезает воздух хлестким движением, обращаясь в древесность перед ним. Тишина отягощается легким звуком вибрации. И он замирает на миг, а после —  проскальзывает пальцами по рукояти и проходит вглубь помещения. Чтобы взглянуть в черноту, куда с трудом касается огонь свечи. Чтобы узнать все про «кровь» в своих глазах.

— Покажись…