Конан почувствовала на себе чужой взгляд. Она уже научилась этому за столько-то лет жизни. Ощущать на себе тяжёлые или осуждающие, полные презрения или злобы взгляды - даже к такому, по итогу, сумеешь привыкнуть. И она обернулась, стоя подле Гина, что бы понять, почему конкретно это ощущение показалось ей знакомым. 

"Может ли быть..." - пролетело у неё в голове за мгновение до того, как она увидела рыжий ёжик волос, вечно ранее жизнерадостное лицо, типичные и знакомые ей черты. Ну да, действительно. Почему бы ещё она могла ощущать нечто знакомое, если не от него?

- Ты... - начала было она говорить, после чего поняла, что смотрит на старого знакомого, если не сказать друга, со страхом. Чего она ещё может бояться? Что тут такого? Их селение разрушено, их народ раскидан по миру, их будущее покромсано, испачкано в крови, втоптано в грязь. Чего тут бояться? Хуже не будет.

- Давно не виделись, - справилась она с голосом. Это было единственной фразой - вместо приветствий, обвинений, разглагольствований о жизни, о потерянном времени, о гневе, боли и страданиях. Золотистые глаза были широко открыты. По ним было сложно прочитать хоть что-то, кроме легкой печали, боли или же уныния. Никакого презрения, что мог бы ожидать Яхико, не последовало. В поисках опоры, Конан обратилась к Гину, снова. 

- Можешь... Дать мне ещё работу, - всё же голос на миг задрожал на первых словах. Но она справилась с ним, после чего выдохнула. - Возможно, для меня и моего знакомого. Ты ведь не против, Яхико?

Она снова обернулась. На миг могло бы показаться, что на лице девушки нарисовано старое доброе выражение милой и простодушной Конан, которой она была когда они были детьми посреди дождливых долин Амегакуре. Но - нет, оно стало грубее. Более взвешенное, более зрелое и взрослое. Лучи солнца отбивались от металлической серьги в нижней губе, бледное лицо было похожим на театральную маску. Всё же она изменилась. 

"И я не знаю, радоваться этой встрече, или печалиться..."