Бумаги, пресс-папье, перо и цифры, много цифр. За шесть лет работы в офисе они стали невыносимы, все эти вещи раздражали одним своим видом, а самое главное Нанами не чувствовал, что на этом месте приносит кому-то пользу. Тогда Нанами откинулся на кресле в своем кабинете, запрокинул голову, снял очки и потер уставшие глаза. Он понял, что больше этого не вынесет, что вопрос о его возвращении к ремеслу ниндзя не сможет откладываться на завтра и дальше. Чаша терпения переполнилась и он решил, что уж лучше будет шиноби как прежде, чем снова будет офисным работником.

Теперь же на пороге война и деревня нуждается в шиноби. Нанами не спеша идет в резиденцию. Говорят добровольцев тоже берут, ему как раз нужно вернуть свою былую форму, в настоящем деле она вернется быстрее.

В последний раз он проходил здесь в компании милой белоглазой девицы. Интересно даже, где она теперь...

Вновь лесной пейзаж сменился людными улицами, кажется даже больше чем обычно. Здоровяк возвышался над доброй половиной прохожих, почёсывая затылок по дороге к штабу. К слову там виднелось какое-то необычно активное движение.

Шикаку шел по улочкам Конохагакуре, где жизнь, казалось, бурлила в своей привычной, почти невозмутимой суете. Он наблюдал, как дети играют на дворах, взрослые спешат по своим делам, а торговцы выкрикивают цены на свежие продукты. Этот мир, полный тихой радости и труда, стал для него настоящей крепостью, которую он не желал видеть разрушенной. В его голове всё чаще звучали мысли о войне — о той угрозе, что могла бы прийти, если бы их миссия не состоялась.

“Что если бы мы не пошли на разведку? Что если бы я и Шикамару не собрали всю информацию о наёмниках?” — размышлял он, чувствуя, как сердце сжимается от мысли о потерях, которые могла бы принести война.

Он знал, что каждая мелочь имеет значение, каждая деталь может спасти жизнь невинных. Шикаку не мог допустить, чтобы судьбы людей, которые трудятся, живут, играют и смеются, были разрушены беспощадной войной. Его холодный рассудок, столь привычный в боевых условиях, теперь обращался к тонким нитям жизни вокруг: к звонкому смеху детей, к осторожным шагам прохожих, к тихим разговорам, что звучали словно напоминание о мире и покое.

“Я не хочу, чтобы эта война наступила. Я не хочу видеть, как будущее наших детей разрушается, как люди, которые делают этот мир живым, становятся жертвами бессмысленной ненависти. Мы должны были собрать информацию, чтобы предупредить руководство, чтобы знали, что угроза реальна, но при этом не позволили ей перерасти в кровопролитие,” — думал он, не отрывая глаз от улыбающихся лиц прохожих, словно пытаясь сохранить этот миг мира в своем сердце.

Шагая дальше, он понимал, что теперь его долг — донести эту информацию до кабинета выдачи миссий, чтобы руководство могло принять меры и, возможно, предотвратить катастрофу. Его мысли были полны сожаления о том, что мир становится все более хрупким, и решимости сделать всё, чтобы этот мир, полный жизни и труда, оставался целым. Так, в тишине улочек Конохагакуре, Шикаку продолжал свой путь, наполненный тихим стремлением защитить этот мир, зная, что каждый его шаг сегодня — залог завтрашнего дня для тех, кто верит в мир и справедливость.

"Даже представить тяжело, что сейчас будет." - заметила Узумаки в своих мыслях, уже идя по улицам селения. - "Хотя нет не так. Представить я могу столько всего. А ясно только то, что риск конфликта теперь крайне велик."

Насколько припозднилось возвращение - возможно она опоздала. Да и двое Нара соответственно тоже, хоть Хенко так и не в курсе какая задача перед ними стояла. Так или иначе, но скоро завязка раскроется в своей полной красе. 

Тёплые утренние лучики солнца окутывали Коноху. Минато, выйдя на центральную улицу после сытного завтрака в Ичираку, позволил себе немного замедлить шаг. Несмотря на ранее утро, улицы и проулки были полны жизни, заполняя всю округу шумом и гамом неунывающих жителей селения листа. Скользнув взглядом по парку, пересекающему улицы и ведущему в жилые районы, он вспомнил слова Киёми. Она упоминала, что управляющему риэлтерским агентством, Ясуторе, иногда требуются свободные руки, и получить от него мелкие поручения можно в любой момент. Юноша решил занять себя чем-нибудь полезным, а посему долго не раздумывал, сразу же взяв «курс» по направлению жилых районов.

Наруто вышел на главную улицу. От удара его лицо больше не болело, но лоб слегка покраснел.

Он медленно шёл, погружённый в свои мысли. Руки были скрещены на груди, а голова слегка наклонена вперёд, словно он опирался на них. Мысли о более сложных миссиях продолжали занимать его разум. Это неудивительно, ведь на его месте каждый генин хотел бы выполнять более интересные и сложные задания, а не скучные и мелкие.

Наконец, он добрался до здания Хокаге. Приподняв подбородок и приняв более решительный вид, он толкнул дверь.

Когда шиноби оказались на улице, то Какаши рассказал немного про свою семью, так что Ямато внимательно слушал своего товарища. Выяснилось, что жизнь у него не так уж проста по части семейных отношений, ведь они с отцом не так часто видятся, как им хотелось бы. Но Хатаке ставил на первое место выполнение задания, как шиноби, так что это было неудивительно, да и, вроде, они были практически довольны таким раскладом. Хотя кому уж судить о семейных отношениях, точно не Ямато...

Внезапно Итачи был вынужден отлучиться на территорию клана, чтобы отметиться там после долгого отсутствия. Конечно, парень немного расстроился, однако внешне, как и обычно, сохранял более менее невозмутимый вид.

- Жаль. Тогда до встречи, - попрощался он с Итачи, после чего повернулся к Какаши. - Да, пойдём.

Не прошло много времени, как двое шиноби подошли к Ичираку Рамену, ещё издали почуяв восхитительный запах оттуда.

- М? Да не сказал бы, что натянутые. Меня воспитывал отец, а он шиноби, так что я знаю с детства, что на миссиях порой приходится бывать долго и часто и нормально к этому отношусь. Вот хотя бы на нас самих посмотри, - с усмешкой проговорил Какаши и зашагал по утоптанной широкой улице, рассовав руки в карманы. - Я наверное просто устал и потому так отреагировал. Да и виделись мы в последний раз год назад, а до этого очень долго бывал на войне и заглядывал на пару дней отдыха пока на фронте было тихо. Так что я уже привык, да. Но иногда всё таки хочется посидеть дома и поболтать. Конечно наши разговоры обычно всегда скатываются к обсуждению миссий и разбору ошибок, но такова уж жизнь. Долгие разговоры по душам и обсуждение проблем не по нашей части, хех.

Под маской Какаши улыбался, рассказывая о семье. Отец по крайней мере у него был и как мог заменял обоих родителей, наставлял на путь и давал ценные советы. В повышении Какаши до джонина в довольно молодом возрасте и рассмотрение его кандидатуры для АНБУ тоже младший Хатаке чувствовал незримую руку Сакумо. Получить верное направление в юном возрасте даёт многое. А дальше уже всё зависит от самого юноши, его таланта и упорности. Какаши с этим немного повезло.

- Хорошо. Думаю посланцы Хокаге сами найдут тебя если ты не успеешь к нам присоединиться, Итачи. Ну что, пойдем, Ямато?

Выбравшись из резиденции Хокаге, Итачи прошел ещё пару метров, прежде чем остановился и обернулся лицом к своим товарищам по отряду. Не долго раздумывая, Учиха все же принял для себя решение не надолго отлучиться, дабы появиться/отметиться на территории своего родного клана Учиха. Как никак, долгое отсутствие может плохо сказаться на уважении сородичей по крови. Окончательно пронзив своим холодным взглядом силуэты дуэта, Итачи произнес следующее: - Приношу свои извинения, Какаши-сан, Ямато-сан, - последовала короткая пауза, словно Учиха подбирал каждое слово, дабы не оставить после себя недосказанность, - Если мы и впрямь отсутствовали на территории Конохагакуре более двух-трёх месяцев, с Вашего позволения, я отправлюсь в поместье клана Учиха, - короткая пауза, - Клановые особенности.

После этого, Учиха за счет специализированных навыков растворился с вылетом чёрных как ночь воронов, оставляя после себя только перья. Куда конкретно двинулся Учиха-старший знал только он один, все же ситуация Хатаке добила бездушного, отчего тому захотелось хоть одним глазком взглянуть на то, как изменился его брат, да и вообще, что нового?

Его шаги лишь едва звучат за ее спиной, теряясь в пустоте, будто и не существуют вовсе. Ее силуэт все еще ступает впереди — утонченный, тающий в темноте, подобно сну, кой во времени растворяется в воспоминаниях и остается всего лишь мерклым фрагментом, который нещадно осаждает всякие попытки себя забыть. Безразличие черных на миг устремляется ей вслед, но лишь для того, чтобы усилить раздрай в голове.

А безмолвие ночи, как и прежде, одолевает этот мир. Тьма вокруг тяготеет, размывает очертания всякой формы, придает реалии вид, в коем не различить границу между истиной и обманом. Не распознать слабости, сокрытые от чужих глаз за вязкой смолой. Тусклый отсвет фонарей дрожит по окраинам подопустевших переулков, лишь едва ли вея черноту перед глазами, согревая жалкие попытки мириад мотыля в бездумном стремлении обжечь собственные крылья. Каждый взмах не имеет смысла — неосознанный шаг на эшафот. Каждый удар о раскаленный купол стекла громче и сильнее предыдущего, каждый миг под этим светом рвет телесную оболочку, обнажая податливую огню плоть и превращая ее в жалкое напоминание о неведении, кое ведет лишь к погибели.

Тьма — убежище, что в силах сокрыть все его мелкие, ничтожные слабости, поглотить их в себя и оставить только иллюзию отстраненности, в кою слишком легко поверить. Но стоит шагнуть к свету, каждый раз, как он воплощается в тень, в пародию самого себя, олицетворяя на всеобщее обозрение все свои трещины и изъяны. 

Он краем глаз взирал на эту сцену в спокойствии, с типичным для себя равнодушием, но разум дрожит в самой яркой и навязчивой мысли — свет не спасение. Он не имеет пощады. Он лишь обнажает, вырывая из укромных углов все, от чего хочется навсегда избавиться. Она и есть свет...

Дыхание затихает, и тело в одночасье замирает на месте. Он останавливается так резко, словно следующий шаг ведет в пропасть. Каждое движение редкой уличной толпы размывается в бесформенной массе, Сакура все еще ступает впереди, каждым своим движением уверяя свою фигуру едва различимой в череде безликих теней. Мысль, что возникла подобно импульсу, — та, что заставила сделать шаг в ее жизнь вновь, — теперь кажется инородной, вложенной кем-то в его сознание, как жестокая шутка. Девушка впереди — еще одна его слабость, еще одна иллюзия, коя должна остаться позади. На эту ночь он совсем позабыл то, что должен помнить всегда, потому что ее узы с каждым мгновением отворачивают его взор.

Ее присутствие взывает к чему-то, что не имеет прав на существование. Претворяют воспоминания, что всплывают грезой и наводят его путь к огню за раскаленным стеклянным куполом. К свету. Все это — остроугольный камень на оголенном куске плоти, груз, коего нужно себя лишить. Прошлое уже давно не принадлежит им, нет смысла пытаться ухватиться за него вновь. Путь, что кроется за ним, никогда ему не принадлежал и не принадлежит. Только ей одной. 

Холодное безразличие в глазах возвращается в давно устоявшееся русло, вытесняя собой что-то желанное, что дрожью проносится под кожей змеями и низводится до пустоты. Ее голос, ее улыбка, ее тень — больше не часть его реалии, и он не должен следовать за ней. Он больше не имеет на это права. Все утрачено в выборе, кой сделан им же самим.

— Прости меня... за все. — холодный шепот в пустоту, голос, своим звучанием едва ли заметный для идущей впереди, медленно срывается с поджатых губ. Эти слова предназначены не столько ей, сколько ему, его утраченному прошлому, что и поныне тяжестью давит на грудь. 

Брюнет молча поворачивается к куноичи спиной, украдкой вглядываясь, как где-то в стороне опадает обожженный глупостью мотылек, и растворяется в темнотеШуншинchakra(50) , оставляя после себя лишь клубы пыли, беспорядочно взмывшие ввысь. 

Ночь остается такой, какой и должна быть — пустой, безликой и бесповоротно обделенной их общей реалией.

Вереск цветет, как и прежде, но не для льда за его черными глазами.