Как только блондин вышел на улицу, его голубые глаза сразу же ослепило солнце. Он немного прищурился, сделав козырёк рукой, и попытался прислушаться неизвестно к чему. Возможно, он просто хотел услышать шорох листьев или свист едва уловимого прохладного ветерка. Но ничего не было слышно, и Джин разочарованно вздохнул.

Изумрудные глаза Узумаки скользили по знакомым, но безразличным домам. Слова, сказанные тем блондином, немного помогали Каваки сдерживать свой взрывной характер. Многие сами себя повели по знакомым серым заворотам. Названия различных магазинчиков попытались взгляду. Из-за небольшой тяжести в своём чехле худощавое тело подростка немного заваливалось в бок.

Тень от высоких стен ограды кладбища осталась позади, сменившись золотистым светом, заливающим улицы деревни. Такуми ступил на вымощенную камнем дорогу, где каждый булыжник, отполированный тысячами ног, хранил память о шагах тех, кто ходил здесь до него. Утро уже вступило в свои права — солнце поднялось выше, разгоняя остатки ночной прохлады, и теперь воздух дрожал от нарастающего тепла, наполненного ароматами проснувшейся жизни.  

Улицы Конохи были не широкими, но уютными, словно созданными для неторопливых прогулок. Дома, выстроенные в традиционном стиле, с покатыми крышами и деревянными балконами, стояли вплотную друг к другу, их стены, выкрашенные в мягкие охристые и бежевые тона, казалось, впитывали солнечный свет, чтобы потом отдавать его обратно в течение дня. Окна, прикрытые легкими шторами, отражали небо, а кое-где на подоконниках стояли глиняные горшки с цветами — яркими пятнами алых пеларгоний и нежных голубых незабудок.  

Он шел, не спеша, позволяя взгляду скользить по знакомым деталям. Вот у поворота старая каменная колонка, из которой тонкой струйкой бежит вода, наполняя небольшой деревянный желоб. Ее мягкое журчание смешивается с шелестом листьев в кронах деревьев, посаженных вдоль улицы. Здесь, в тени их ветвей, даже в самый жаркий день царила приятная прохлада.  

Люди начали появляться на улицах — женщина с корзиной свежего хлеба, ее теплый запах разносился далеко вокруг; двое детей, гоняющие по дороге деревянный обруч; старик, сидящий на скамейке у входа в чайную и медленно потягивающий ароматный пар из пиалы. Но никто не останавливал его, не заговаривал с ним — он был частью этого утра, но в то же время и сторонним наблюдателем, проходящим сквозь жизнь деревни, как тень скользит по стене.  

Его маршрут лежал дальше, к восточному кварталу, где улицы становились чуть уже, а дома — чуть скромнее. Здесь, между двумя старыми кленами, стояла небольшая кузница — ее узнавали по наковальне, выставленной у входа, и по густому запаху угля и металла, витающему в воздухе. Рядом, на перекладине, сушились связки лекарственных трав, развешанные заботливой рукой хозяйки соседнего дома.  

Такуми замедлил шаг, переводя дыхание. Где-то вдали, за поворотом, слышался смех, звонкий и беззаботный, но он не повернул голову. Его мысли все еще были там, на холме, среди камней и полевых цветов, но тело двигалось вперед, подчиняясь привычке, долгу, неумолимому течению времени.  

Он сделал последний шаг перед тем, как свернуть в переулок, ведущий к тренировочным площадям, и на мгновение закрыл глаза, чувствуя, как ветер, легкий и невесомый, касается его лица.  

День ждал его. И он продолжал идти.

Каваки сделал вялый и тяжёлый шаг. Миссия вроде бы не особо сложная, но вот ходить он явно устал. Он поправил волосы, которые спали ему на лоб и мешали обзору. Явно нужно хотя бы немного отдохнуть. Он присел на лавочку, положил руки под голову и прикрыл зелёные глаза. Лёгкий ветерок освежил его лицо. Сегодня он официально выполнил работу ниндзя. За это можно и кимарнуть.

Рудо вышел из ворот разведотдела, и перед ним распахнулся вечерний пейзаж Конохи. Теплый свет фонарей освящал дорогу перед ним, а прохладный ветер играл с его белоснежными волосами. Он сделал несколько шагов по брусчатке главной улицы вспоминая, куда вообще ему стоит двигаться. Быстро сориентировавшись, юноша выдвинулся в сторону поместий.

Картина сложилась следующая: двое шиноби, что скрывали лица за масками ввиду службы в корне, и идущий между ними мальчишка со связанными руками. Подобное наверняка могло бы вызвать массу вопросов у случайных зрителей, но сейчас Рудо это абсолютно не волновало. Он привык быть тем, на кого косо смотрят.

Выбор — неосязаемая, эфемерная иллюзия или положенная каждому данность? Предварительно уготованный беспристрастной рукой самой планиды или осознанно выбранный человеком?

Человеческая жизнь — бескрайнее поле, где каждый сделанный шаг может казаться свободным, но следы, порой, уже проложены заранее. Ощущение свободы, его блаженное наваждение, сладостный морок, что нарочито дурманит рацио. Убеждение, нет, скорее ноэзис, что можно всё изменить, переписать, неизменно звучащий в его сознании лейтмотив, где каждая нота и аккорд создают созвучие. Нас всех формируют обстоятельства — род, алая, текущая в жилах, воспитание, сторонняя протекция, территориальная принадлежность, они подобны виртуозному архитектору, для коего созидание лишь высшая цель, благо, того, кто находит спасение в искусстве.

Когда новорождённый делает первый вдох, он ещё не знает, но зачастую, фатум уже положил к его колыбели карту: не с точным маршрутом, но с очертаниями. Уготованный атлас не диктует каждый шаг, но он явственно очерчивает границы.

Тезис в котором он был и будет категоричен — сильный сам волен выбирать тропы.

Свобода воли — это не вседозволенность, а право выбирать из возможного. Принять, смиренно склонив голову, всецело уповая на провидение или бороться. И в этом выборе уже кроется характер, докоманный нрав, что отличает сильных от слабых. Сила всегда прежде слабости. Всегда.

Судьба — не приговор, а лишь удобное оправдание… для таких, как они. Даже если всё написано, то кто сказал, что не осталось места между строк?

Его сердечный ритм несколько участился, скулы невольно сводило, внутриглазное давление повышалось, заполняя часть склеры витиеватыми узорами рубинового окраса, впрочем, в физии он едва изменился, сохранив стоически невозмутимый лик. Мимовольно брошенное кем бы то ни было изречение или беспечно озвученное суесловие о том, что люди не властны над судьбой, а в данный момент, неумело завуалированная ей импликация о том, что он не властен над собственной… его гордыня и эго всячески пытались пошатнуть самообладание, однако, сдержанность и хладнодушие вопреки.

Вдох. Пауза. Тишина, гул немых голосов, что приняли свою участь, безвольно падая ниц пред «уготованной» долей. Мадара был не из их числа, он диссонанс, вызов, вносящий разлад в привычный хрестоматийный лад и тривиальные умы. Мир так тяготеет к порядку, а человеку по природе своей так свойственно искать закономерности. Человек есть анормальность, его действия, продиктованные личными мотивами, соображения, что могут идти вразрез с общепринятыми нормами и порядками, вожделение, что может сподвигнуть на различного рода деяния. В сознании уже в который раз звучал вопрос: а был ли это его выбор? Или же он ощущал лишь ирреальную свободу, птица в просторной клетке, не ведающая о её стальных прутьях. Может в самообмане и есть подлинная сила. Иллюзия заставляет сильного бросать вызов, заставляет бороться. Для него судьба — не закон, она скорее директива. И как любую директиву её можно обойти, исказить, переписать в угоду себе и собственным интересам. Там, где остальные видят непреложную сентенцию, он ищет прореху, брешь, открывающую новые векторы и ранее неизведанные рубежи.

— Ты столь смиренно принимаешь собственную слабость, ты не прячешь её, а прячешься за ней. — его голос звучал твёрдо, а во взоре чёрных отчётливо виднелась надменность и неприкрытое равнодушие. Он не питал эмпатии к слабым, а в его глазах она таковой и являлась.

Глас небес раздавался всё сильнее, заглушая разноголосицу людского скопища, что впопыхах пыталось укрыться от надвигающейся непогоды, напрочь забыв о некогда важных заботах и насущных делах. Он заприметил его абрис ещё до того, как тот всё же отважился подступить к ведущей диалог двоице, учтиво склонив голову. Колко съязвить, сиюминутная интенция, эмотивный порыв, коему он тотчас решил поддаться.

— Госпожа Хината… — губы исказились в язвительной ухмылке, а взор чёрных направлен прямо в свет белого алебастра, что исходил от её очей. — боиться промокнуть, ты явился спрятать её от надвигающегося дождя?

Моментный позыв был удовлетворён, при этом, даже взглядом не удостоив незваного «гостя», что так нежданно вклинился в их беседу. Ещё один из представителей её клана, что не мог вызвать к своей персоне абсолютно никакого интереса с его стороны, ещё одно слабовольное, бесправное звено, что мнит о непогрешимости кланового строя.

Ненастливый небосвод разразился гулким рокотом грома, иссохшая земная твердь встретила первые капли живительной влаги, кроны деревьев склонились в покорной дрожи перед шквалистыми порывами ветра, а горизон был сокрыт непроглядной пеленой ливня. Прямо пред ним предстал двухметровый верзила облачённый в латный доспех, с внушительных размеров клинком наперевес, весьма фриковый образ. Безропотно склонившись в нижайшем поклоне, чуть ли не выполнив медвежеватый реверанс, он кратко проинформировал обладателя косматой гривы о грядущем собрании и необходимости его присутствия на нём, немедля поспешив удалиться из поля зрения. Крайне потешный скетч.

«Как интересно…» — еле заметная усмешка скользнула по губам, диковинный делегат исчез, оставив после себя ощущение театральной фальши. Казалось, воздух ещё вибрировал от натужной серьёзности происходящего, как сцена из плохо сыгранной пьесы, забытой даже самим драматургом. — До встречи, Хината. — под занавес бросил он, посчитав, что подобное послужит в качестве эпилога, вальяжно, в привычной для себя манере растворившись в сонмище суетливых фигур, что живо разбредались в попытках укрыться от проливного дождя. Зычный грохот небес послужил превосходным аккомпанементом к происходящему, буря как будто вторила его насмешке над нелепостью архаических клановых устоев и изживших себя обрядов.

История не терпит сослагательного наклонения. Она пишется на костях и пепле, на выжженной земле, где эбеновая изгарь уже давно утратила свой жар. Он всего лишь чернильное пятно, в котором одни могут увидеть смолистый, непроглядный мрак, а другие — проблеск света, пламя, способное выжечь дотла пергамент с очерченными границами и разрушить так старательно возведённые твердыни.

Далее все мысли красноволосого парнишки из клана Узумаки были сосредоточены только на своей миссии. Наверняка, если взять любого генина, он бы, скорее всего, начал возмущаться, что будто бы ему, в будущем великому ниндзя деревни, выдали задание такого низкого ранга, а для Каваки это была первая миссия. Он собирался отнестись к ней со всей серьёзностью. Не часто увидишь серьёзных новичков в деле шиноби.

Покинув Штаб корня АНБУ, Торуне словно тень,двигался между зданий не выходя на свет,а если и выходил то в тоже мгновение сливался с тенью оставляя видимым только небольшое отражение от его маски

-Академич Шиноби находится в той стороне...Широ говорил что будет ждать меня там....надо поспешить

ЗалезКонтроль Чакрыchakra(10) на крышу и дабы быть еще скрытнее,продолжил свое движение через крышы зданий Конохи,думая о последующей тактике,дабы разобраться с Саппо и его телохранителем

"Использовать свою клановую стоит только в том случае, если я собираюсь убить Телохранителя...но если я хочу оставить его в живых и спихнуть все на него,то мне придется обойтись без техник, так как тогда он может сказать что убийца был из моего клана..."

Продолжая бежать по крыше он начал замечать территорию Академии Шиноби, куда он и должен был добраться

Кори неспешно вышла на улицу и сразу же направилась по ней в нужном направлении. Трость "перешагивала" вместе с ногами, чуть опережая шаг. Она особо не думала о том, как её встретят в поместье после столь долгого отсутствия из-за лечения в госпитале. Хотя и не было причин для претензий в этом. Хотя может и найдутся одаренные личности. Ведь даже в клане Хьюга такие иногда возникали...