Вечерний ветер гулял по полупустому  додзё, изредка шевеля потемневшие от времени соломенные маты. Запах древесной смолы въедался в кожу болезненным касанием, напоминая о том, что это место – лишь сгусток всего того, что так хотелось забыть.  

Она всегда ненавидела это место.

Не за строгость линий или безжалостность тренировок – за ту немую жестокость, с которой оно обнажало её слабость. «Все должно быть совершенно». Отточено до мельчайшего миллиметра удара. Каждое движение и каждый вдох. Даже поднятая в воздух пыль, казалось, замирала в идеально рассчитанных позициях, прежде чем осесть на отполированных до блеска досках, а изредка прокачивающиеся лунные линии - ложились строго под определенным углом, воссоздавая приятную, хоть и фальшивую, глазу картину. И на фоне этого всего, она ощущала себя уродливым пятном на безупречном полотне клановой идиллии.  

Ей претила сама идея быть «образцовой».  И не потому что она не могла, а потому что просто – не хотела. В её жилах текла та же кровь, однако сердце билось в ином ритме: размеренном, спокойном. Не стремясь постигнуть какого-то идеала. И когда другие видели в ката идеальную ловкость зазубренных до крови движений, она – замечала то, как солнечный свет играет на плоскости деревянного макета, отражаясь в её лавандовых очах приятным, мимолетным мгновеньем. Этого было достаточно. И не нужно было быть выше.  Но это – лишь эфемерная иллюзия, придуманная её мозгом в виде успокоительного.  Ответная реакция на то, когда в её сторону поворачивались глаза отца, в которых читался лишь один и тот же вопрос :« Почему ты не можешь быть как он?»

Быть как он – это быть воплощением того, что ценили Хьюга: безупречность, железная воля и абсолютная покорность. А она… Горькое осознание абсурдности их положения, которое нельзя изменить даже насильно. Главная ветвь – но вечно второстепенная. Наследница – но вечная неудачница. И если бы кровь определяла судьбу, то он давно бы занял её место. Однако, традиции были сильнее очевидности. Сильнее правды, которая лежала на поверхности. И иногда, наблюдая за ним из тени коридора, Хината испытывала странное чувство. Нет, не зависть. Скорее – скорбь. Потому что за всеми этими отточенными ударами, он никогда не знал, каково это – просто смотреть на солнечные блики, не оценивая их траекторию падения.

***

Усталость въелась кости, словно ржавый нарост на небрежном, старом механизме. Каждый шаг отдавался ноющей тягостью, а каждый вдох – едва уловимой дрожью в напряженных рёбрах. Даже пальцы, что всегда могли сжиматься друг с другом, сейчас двигались с ленивым нежеланием что-либо делать, наивно сопротивляясь каждому движению. И всё же, она нашла силы прийти сюда, едва перешагивая тень собственного страха. Не потому что, это было чем-то обязательным, а потому что – считала это нужным. По крайней мере сейчас, когда отсутствие нежеланных лиц  лишь больше развязывало её мысли, в которых так наивно трепетало желание что-то исправить.

Лавандовый взгляд струился по силуэту, выхватывая из полумрака резкие линии напряженных мышц, цепляясь за складки тёмной хаори и ненавязчиво вырисовывая контуры мужской фигуры. Даже в такой темени ей удавалось подметить для себя каждую деталь. Как перевязанная рука скользит по колену, аккуратным движением скрывая пятно алой крови, что медленно расползалась по ткани, будучи живым признанием того, что он – все же не оружие, а просто человек. Как его веки прикрывают глаза на долю секунды дольше, чем нужно – единственная уступка боли, которую он себе мог позволить.

– Мне... не трудно.  – она проговорила это почти шепотом, аккуратно ступая вперёд, – Тем более раны должны быть обработаны. Иначе..  пойдет заражение.

Хината опустилась перед ним на колени, поправляя складки своего кимоно, что невзначай поддался движению на мгновенье, обнажая плавный изгиб бедра. Бледные руки смущенно задрожали, но все же направились вперёд, услужливо выполнять свою роль. Без слов. Без просьб. Он бы всё равно отказался от её помощи, даже если бы в этих «руках» заключалась его жизнь. Слишком гордый, что бы признать собственную слабость. И слишком хрупкий, что об этом попросить сейчас.

– Это… может быть неприятно.

Пальцы содрогнули, прежде чем вновь попытаться коснуться его руки.

Кожа под бинтом была горячей, почти обжигающей, а кровь, просочившаяся сквозь ткань, оставила на её подушечках липкий, тёмный след. Хината разматывала повязку медленно, стараясь не причинить боли, хоть и понимала, что даже если будет невыносимо – он все равно не подаст вида. Как никогда и не подавал. Спустя доли секунд перед лиловыми взглядом, наконец-то развернулась рана: не глубокая, но неопрятна – словно рукой били не по дереву, а по собственному отражению, стараясь раздробить его до конца. Кровоточащие ссадины. Воспаленные суставы. Едва заметный тремор в фалагнгах, который тот, конечно же, старался подавить. Удивительно, но сейчас это её не отталкивало, все таки… Во время  «учений» приходилось видеть куда печальнее картины, чем эта. Единственное отличие было лишь в том, что сейчас внутри неё трепетало лёгкое волнение, образованное из неоткуда. Или же… причина тому была?

Зеленоватое свечение струилось меж пальцев, смывая собой засохшую кровь и затягивая трещины израненного мрамора. Жизненные запасы постепенно опускались под ноль, заставляя дыхание сбиться, а со лба соскочила едва заметная капля пота. Взгляд медленно скользнул по лицу Неджи, выискивая хоть малейший признак эмоций, но нашел лишь привычную  маску отрешенности. Только незаметное напряжение в уголках губ выдавало то, что он все же ощущает её касания.

« Почему… ты всегда так поступаешь с собой? »

Руки замерли над его запястьем, когда внезапный порыв ветра ворвался в додзё, заставив бумажные перегородки сёдзи трепетать, так и оставляя её вопрос не озвученным. Чёрный шёлк хаори  разошёлся, обнажив треугольник бледной кожи у ключицы и резкую линию грудной мышцы, на которой застыло несколько капель пота, что ещё не успели высохнуть. Взгляд стыдливо отвёлся в сторону, сделав вид, что изучает лепестки сакуры, занесшие сюда очередным дуновением ветра, однако дыхание заметно сбилось, а пальцы неуклюже поджались, совершенно не замечая, как соприкоснулись с открытой раной.

– И-извиини!.. – протянула она, тут же отстранив руку на несколько сантиметров и усилив приток чакры, но уже с более концентрированным взглядом, застопорившимся лишь на одной точке – израненной плоти.

 Эта рана затягивалась чуть медленней, чем обычно – не из-за сложности, а из-за её волнения, которое так пробивалось сквозь её грудную клетку глухим стуком. Она чувствовала, как под её ладонью пульсирует кровь – ровно, но слишком быстро для обычного состояния покоя. Однако… действительно ли это была его пульсация? Отгоняя от себя подобные мысли, что бы в очередной раз не потерять свою бдительность, зеленая вспышка внезапно исчезает, подходя к своему логическому завершению.

– Тебе следует быть аккуратнее, Неджи..-кун. – фраза прозвучала глупо, даже в её собственных ушах. Какая разница, будет ли он аккуратен или нет? В подобных просьбах ее слова не имели совершенно никакого веса.

– И.. я закончила.. Кажись. – голова наклоняется вперёд, повисая прямиком над его коленями и тщательно осматривая процесс своей работы. Теперь уже кисть выглядела целой, без единой царапины. Такой же идеальной. Такой же чистой. Будто бы ничего на ней и не было: ни крови, ни боли, ни этого странного момента между ними.

Ни тех самых ран, разъевших под собой белоснежный бинт, ведь настоящие раны – все ещё разъедали его изнутри.

Тишина — не благо. Не в стенах опустевшего случаем поместья, где каждому из углов известна втора его голоса, где каждой из стен ведома вымученная фальшь в его глазах, где даже древесная кладь под ногой сведуща в смиренности ритмов его тела. Она воплощена чем-то иным, обретена бременем, кой носят на сердце тугой уздой. Плоть господствует, но дух подавлен. Естество не устремлено к небосклону, ведь его крылья необратимо подвластны лишь оковам. Осязанием легкая, едва ли весомая, но нестерпимая, уподобленная островерхому куску гранита, вбитому в основание за грудью родовым догматом, — и чем дольше ты несешь ее в себе, тем тяжелее ее вес, тем острее ее углы.

Но даже камень, вросший в плоть, — лишь отголосок иного гнета. Потому что в памяти нет места мгновению, когда «птица» впервые различила песнь своей клетки. Ощутила не в скрипучем отзвуке стальных прутьев, размещенных окрест мириадой, и не в резонирующем лязге замка — ее лармо проживает в крови. В ее жгучих пульсациях у висков, коя раздирает сознание, стоит только усомниться в отведенном пути и проявить противление. Она находит свою обитель в чувстве пустоты, коя пожирает собой нутро всякий раз, когда растерянный взгляд обращается к небу, осознавая, что не суждено в нем раствориться. Клетка никогда не была для него отведенным местом. Никогда не отливалась именем, данным фатумом с момента зачатия. Лишь печатью, врезанной в череп. Всего лишь насмешкой и крестовидным росчерком, скраденным непреложным долгом.

Птице, рожденной в клетке, никогда не выпадет доля коснуться свободы собственным крылом. Ей отведена участь лишь наблюдать и отчеркивать в воспоминания чужую вольную жизнь. И всякий раз она замирает, когда другие расправляют перья, вжимаясь собственным в закольцованный металл. До крови, до хруста, до звона в костях, будто ее же нутряные кости — застеночная решетка. И единственная доля, кою отводит стечение, — основать внутри себя иной из миров, где позволена вольность хотя бы в сознании. Где можно испустить глубокий вздох без боли от инородного в груди, даже если сам воздух — всего лишь иллюзия. Где дозволено расправить крылья, даже если в иной реалии они — литые чужой волей кандалы.

Мертвое безмолвие может звучать ощутимо громче, нежели человеческий крик. Особенно внутри. Оно не в силах излечить, оно не властно над утешением. В нем зиждется лишь тугая вязкая тяжесть, что затягивает в свою недру всякую из надежд. Его лик — стиснутые затаенным гневом зубы, сокрытые покорной личиной, воспаленные бурлящей кровью жилы, потаенные в натянутом почтении, пальцы, сжатые в кулаки до бледного налета на косточках, рисующие полумесяцы на глади плоти. Ярость, коя не находит выхода и разъедает изнутри подобно кислоте свинцовый сосуд. Ей всегда известно, куда поражать болью. Ей всегда ведомо, куда давить собственным ярмом...

И в клановом поместье тишь вписана в свод законов. Ее не нарушают — в ней лишь существуют. Она возлегает на плечах, как догмат, надиктованный главенствующим родом. Неподъемный, выверенный, сшитый чужими решениями. Каждое движение в этих стенах отзывается в кости до сердцевины приговором. Каждый взгляд извне — напоминанием о положении. Стена — прут. Слово ведущей крови — непреложный закон.

И лишь просторная зала, где клановая кровь испытывают предел собственных возможностей, дает право почувствовать хотя бы йоту свободы. Не через банальное испытание тела, но через иные вещи...

Лунное серебро, растянутое по полу тонкими лентами, повелительно прорезает полумрак, точно стремясь разрезать и аспидный силуэт — до нутра, до сухожилий, до отравленной чужими писаниями сути. А он, высясь посредь полумрака, едва ли сточенного ночным светом, не искал совершенства в своих движениях, не вымерял углы и темп для удара. Но пытался сыскать черту, за коей наконец можно отпустить все чувствования. Хотя бы на краткий миг...

Древесный округлый срез в центре — мишень для удара. Первая ладонь врезается в твердь четким хлопком, оставляя после себя вдавленный след. Чакра стремится по руке подобно спазму. Слишком явственно чувствуется каждый сустав через течение ответной вибрации внутри до кости. Вторая — грубее. Третья — без регуляции и сдерживания. Он намеренно теряет контроль в дыхании, вторя клановым учениям и самой мысли о своем месте в ветвях кланового древа. Он не сохраняет позу, хлестко выбрасывая руку перед собой. Все, что когда-то удерживалось внутри в холоде, выливается через движения, через грубые прикасания к древесине сдвинутой в пальцах ладонью.

Побочная ветвь... Инструмент... Никогда — наследник. Никогда — всего лишь человек.

Каждое телодвижение нарочито несообразно. Расфокусировано. Влага на коже из-за проступившего «кармина», кой с каждым ударом все щедрее напитывает бинт на запястье, расчерчивает сизую ткань кровавым аморфным разводом. Дыхание хриплое, лишенное надлежащих мерности и ровностей. Ни единого правильного выдоха. Ни единого выверенного взмаха. Он не совершенствует свои навыки, но разрывает себя на части. И тело предательски не выдерживает: в суставе правой тихо клацает, пястье заливается ломающей болью, ладонь просекает щепками до мяса. Но тишь залы неизменно дрожит от методичного проблеска в звучании — он бил. Бил, потому что иначе пришлось бы слушать внутренний голос и признавать его слова. Потому что иначе пришлось бы чувствовать нестерпимую боль.

Мгновение не делает из ладони оружие — лишь проводник для порыва, берущего свой исток из внутренних горнил гнева. Удар за ударом, пока кожа на пальцах не начнет неприятно слипаться кровью. Пока фрагментарное древо не треснет до нутра, подобно кости. Пока предательски не зазвучит хруст в его запястье. Только когда боль становится невыносимо осязаемой, обволакивающей всю руку чувством кипятка, он замирает, чуть протягивая искореженную в пальцах конечность перед собой. Ладонь поддается тремору. Ткань серого рукава хаори неприятно прилипает к коже от субстракта пота и ярко-алой. Взгляд осторожно сходит с пустоты перед собой, наскальзывает на длань, запятнанную алой эссенцией, прежде чем спрятаться от света за сомкнутыми веками и едва ли дрогнуть от ощущения сжавшихся ран в кулаке. Боль. Острая. Яркая. Нужная...

Не тренировка — саморазрушение.

***

Хината всегда строила шаг значительно мягче остальных, словно извинялась за свое присутствие. Даже в собственной тени она старалась быть незаметной. Но он не шевельнулся даже взглядом, как только ее шаг прозвучал за спиной, вея по пустоте воздух своим движением. Неджи не обернулся. Не потому, что не желал взглянуть на нее, но потому, что не имел на то прав. Побочная ветвь. Телесный щит, что не должен говорить лишнего. Оружие, служащее собственной жизнью во благо иной. Он существует лишь для того, чтобы защищать ее. Лишь ее одну — слабую и робкую. Ту, что находила убежище за его спиной, даже когда он сам был едва ли старше детских лет. И он ненавидел ее за это. Глубоко. Отравлено. Питал к ней вынужденно скрытую ненависть, потому что ее слезы стоили куда больше его крови. Ее ошибки прощались, но его достоинство каралось каждым днем. Но...

Когда зазвенел ее голос — все, что жило в нем чувствами, упало в резонацию. Воплотилось огнем среди снега. Разразилось тоской посредь яростных тисков. Обрело страх за ее жизнь — и презрение к ее слабости. Обратилось желанием оградить — и яростью, что того требует долг, но не собственный выбор. Но центр средоточия из мыслей, наиглавнейшее из чувств, что искрило где-то глубоко внутри за всей этой вереницей, дрогнуло его внутренний мир до остов...

Он не знал, кем она была для него на самом деле. Сестрой? Слишком далекое для этого ощущение. Всего лишь госпожой? Слишком холодное. Возможно, болью. Возможно, светом. Единственным, что могло связать его с настоящим и высечь всякое желание сбежать от него в выстроенную грезой явь в сознании.

Его тело оставалось недвижимым центром посреди залы, лишая ее ответа на вопрос или хотя бы видимой реакции на ее присутствие. Тело в позе идеального покоя, как наставлял отец, будто фигура вырезана из камня и не имеет права на жизнь. Но жизнь, вопреки выражению, просачивалась сквозь белизну бинта на его правой, наливая кармином идеально белые ткани. Чуть дальше центра высится древесный фрагмент — уже давно лишенный первозданной целостности. Изуродованный гневом, разломанный до внутренней сердцевины. И вся его материя — от вопреки цельного основания до чуть разведенного глубинной трещиной центра — запятнана кровью. Изнеможенная рука недвижима на подогнутом колене — перевязана наскоро, как поступают с ранами, существование коих не желают признавать. А он не шевелится. Не дышит — или делает это так мерно, что воздух стыдливо расходился перед ним, словно перед клиновидной эфимерией.

Его наружность — неподвижность, контроль, гордость, холод. Но внутренне он едва ли сдерживал порыв, чтобы не задать вопрос, зачем она пришла. Зачем снова делает его тем, кем он не хочет быть? Зачем заставляет чувствовать? Но его словам не позволено разрезать заволакивающую их тишь кровью. Потому что побочная ветвь не имеет права на голос. И он лишь сдерживается в дыхании, на миг, подобно птице, узревшей в клетке прореху.

— Вы не должны об этом беспокоиться, госпожа Хината. — пальцы на коленях методично вжимаются в плоть, обрекая бинт на правой отступать своей белизной перед алым проявлением окрест всей длани.

Он ненавидел себя за это. Гневил себя за то, что тело предательски отдалось напряжению. За сердце, дрогнувшее нелепым трепетом, почти жалким, слишком вольно отзываясь ее проявлению. За то, что все его естество вмиг заметалось между «уйди» и «останься». А между ними — чувство. Слишком глубокое и давнее, чтобы признать его в одночасье. Слишком стыдное, чтобы просто забыть. Слишком дорогое, чтобы разрушить его до основания.

Взгляд его лавандовых ленно открылся свету, и он осторожно коснулся ее образа, прежде чем найти на лепесток, упавший между ними. Холодно, как и подобает всего лишь щиту, всего лишь клейму, всего лишь смерти во имя нее, если потребуется.

— Вам что-то нужно... госпожа Хината? — вопрос поставлен слишком холодно, слишком грубо. Он почти пожалел своим словам, но не позволил себе сожалеть...

Потому что птица, даже если рвется к свету, все равно остается в клетке.

Закат медленно угасал, окрашивая небо в тёплые тона. Золото перетекало в багрянец, а по нему ступали мягкие лиловые облака, унося с собой последние лучи тёплого солнца.

Сквозь листву столетней сакуры, сбросившей уже часть своих лепестков, проглядывались первые звёзды. Воздух был пропитан ароматом уходящего дня: влажной земли, нагретой солнцем хвои и приторной нотной увядающих цветов. От них невольно морщишь нос, стараясь избежать лишнего вдоха сухой пыльцы, что так навязчиво расползалась по ветру и неприятно оседала в носовых пазухах.

И именно в это время, когда граница между днём и ночью становилась зыбкой, Хината возвращалась домой.

Её силуэт скользнул через боковые ворота, уставше ступая по каменной тропе. В иной раз, стоило бы постараться сделать это тише, дабы в случае чего не потревожить семью, но в этот раз – поместье было пустым. Все ушли – на собрание, на праздник. На что-то, что не касалось её. И это было хорошо. Она любила эти редкие мгновенья, когда можно было раствориться в тишине. Отдохнуть от всех и просто насладиться покоем. К тому же,  последнее задание выдалось слишком… тяжелым, откликаясь неприятной, головной болью. Но кажется, даже она быстро сходила на нет, как только свежий воздух в очередной раз касался её лица. Уставшие глаза напитывались скромным воодушевлением, рассматривая приятный, домашний пейзаж, время от времени улавливая на себе длинные тени деревьев. И это умиротворение радовало. Хоть оно и было изначально обманчивым.

Окна главного дома действительно были тёмными, лишний раз подтверждая то, что в поместье никого не осталось. Только в одном из дальних фонарей мерцал огонёк. Да и тот, казалось, вот-вот угаснет.

Она переступила порог, аккуратно стаскивая со своих ног заёрзанные сандалии. Доски, нагретые за день, приятно холодили ступни, от чего ей хотелось застыть на месте. Насладиться моментом, ощущая как от кончиков пальцев медленно расползаются мурашки, а тело обретает покой. Но вместо этого Хината лишь сделала несколько шагов вперёд, заставляя старые половицы изрядно заскрипеть, а руки протолкнуть деревянную затворку своей комнаты. Тут же перед лавандовым взглядом развернулась весьма рутинная картина: скромная, полупустая комната, пропитанная множеством воспоминаний, а на кровати аккуратно выложена домашняя одежда, что так заботливо была приготовлена ею же десяток дней назад. Ткань, пропитанная пылью дорог и запахом чужих земель, бесшумно соскользнула на пол, оставив после себя лишь лёгкий шлейф очередного, выполненного «задания», а вместо неё к коже прислонилось мягкое кимоно, небрежно затянутое в области талии. Тонкие пальцы рефлекторно поправили воротник, хотя в этом не было необходимости. Одеяние и так село идеально: чуть свободней обычной одежды, позволяя дышать полной грудью.

***

Сквозь полуоткрытые сёдзи  лился лунный свет, разрезая темноту серебристыми полосами. Ветер внезапно усилился, вынуждая бумажные фонарики на веранде затрепетать и отбросить дрожащие тени на стены. Аромат ладана и старого дерева витал в воздухе, становясь гуще с каждым шагом к тренировочному залу. Бледные фаланги невольно сжали складки длинного рукава, когда впереди показалась щель приоткрытой двери. Она замерла. Ещё на подходе к этому месту, Хината уже понимала, почему в начале её посетило такое обманчивое чувство одиночества. Лёгкое колебания воздуха, едва уловимый ритм чужого дыхания – это точно был Неджи.

Он её не заметил. Или не подал виду. Прямая спина, расслабленные плечи, а руки лежали на коленях. Одна из них перетянула свежей повязкой. Кровь уже не сочилась, но белая ткань изрядно выделялась на фоне серой хаори, которую оный всегда одевал к тренировкам. Наверное, в его понимании это называлось чем-то подобно… «медитации»? Однако девушка прекрасно понимала, что тот не мог просто сидеть и ничего не чувствовать. Он никогда не был спокоен. Даже сейчас, когда вокруг ничего не было – её брат вполне контролировал себя. И это… завораживало. Голову тут же нахлынули воспоминания того, как в детстве она боялась его холодности. Как чувствовала себя слабой, недостойной. Но сейчас – Хината видела другое. То, что сложно было обьяснить обычными словами.

Наверняка, её персона ещё с самого начала уже была запримечена, поэтому не став излишне растягивать нависшую тишину, Хьюга переступила черту комнаты, оказавшись внутри.

— Неджи-кун…  — тихий голос сорвался с губ против воли. Ноги остановились в нескольких сантиметрах от собственного брата, окидывая глазами его руку, — Всё в порядке? Твоя рука... Можно… я взгляну?

Лепесток сакуры, занесенным вечерним ветром, упал между ними, акурат замирая на полированном полу. Ей совершенно не хотелось лишних расспросов и осудительных взглядов, лишь попытка помочь в том, что наверняка сочтётся за обычный «пустяк».