Путь до залы, — волглый, промозглый, звучащий легким шагом обезличенной фигуры позади, — запомнился лишь телесно. Неприятное чувство мокрой ткани на плечах, словно та сподобилась инородной коже, слившись с телом тяжестью дождевой воды, что из раза в раз проскальзывала по ключицам каплями, рисуя змеевидные линии по телу, обданному напряжением, терялось посреди вопросов в голове, коими внутренний голос не утихал ни на йоту.

Он ступал позади нее. На полшага, как и предписано его крови с рождению. Вровень — было бы кощунством в отношении главнейшей ветви, а впереди — изменой предначертанной его роду догме. Догме произрастать в чужой тени без права на вольность в словах или же выборе направления линии жизни, власть над коей забирает печать во лбу. По этой причине ее вопрос не сыскал должного ответа. Она обратилась к нему слишком тихо, едва ли не на выдохе. Как к родственной крови, нежели клейменной опоре. Как к тому, кто своим словом мог бы развеять все ее тревожные потуги. Но он остался недвижим своими устами. Даже не взглянул на нее, не сводя глаз с незримой точки перед собой. Не потому, что не имел на это желаний, но потому, что не имел то права. Голос сестры звучит так, словно в нем есть место вере, что они наделены правом говорить друг с другом вслух. Здесь. Как равные друг другу. Как члены одной семьи или же люди, что связаны нечто большим... На все, что он мог рассчитывать для себя посреди мириад глаз впереди, — лишь молчание, лишь осанка и лишь самоконтроль. Один неверный взгляд — и кто-нибудь в этой зале запомнит его реакцию не как жест вежливости, а как положение вольности, коего он должен быть лишен с рождения и до самой смерти.

За оконечностью коридора его ожидала лишь чаемая беспримесность, лишенная эмоций на сглаженных холодом лицах. Сдержанные поклоны, застывшие позы, взгляды, обтянутые белесыми цветами роговиц. Глаза, кои никогда не искали в толпе таких, как он, не смотрели на него как на равного себе, только награждали досмертным клеймом... Он же не обдал взглядом никого из них, заходя на свет следом за ней. Заприметил лишь женское лицо краем лавандовых. Взглянул на нее одним мгновением, как на единственный образ посредь других, кое выбивалось из фона переплетением их общего прошлого. Пусть и всего лишь мимолетного. Все остальные — прочие фигуры, коих он знал лишь по родословной. И все они ожидаемо держали свои лица, не треснув их холодными гладями даже с того факта, кто привел их сюда.

Мертвая белая маска на лице. Одна из множества рук главенствующих глаз, смотрящих на всех них из-под тени козырька каге-касы. Глаз, не принадлежащих их клану и не имеющих права входить в дела их рода даже сопровождением в «лице» человека из АНБУ. Это был плевок в кодекс, в традицию, в саму суть того, что отделяло клан от деревни. Там, где все решала кровь и порядок рождения, вмешалась рука извне. Жест сравним с угрозой, нежели просто нарушением. Слишком мягкой, чтобы говорить о ней прямо, но слишком явной, чтобы отвести от этого глаза.

Шаг привел его в предназначенное ему фатумом место — чуть позади Хинаты, на расстоянии всего лишь дыхания, но не руки. И когда та размыла тишину и редкий перешепот голосом, Неджи осторожно навел на нее взгляд, не двинувшись даже в голове. Не как на сестру или же наследующую кровь... не как на возможную главу. Его деланное безразличие в глазах скользило по девушке, коя не должна была оказаться здесь на первых ролях. Звучание ее голоса разлетелось по зале эхом. Более уверенным, нежели Хината позволяла себе при иных обстоятельствах. Он же не вслушивался в их смысл, но вслушивался в тон. Слишком много пауз на вздох. Слова едва ли надломлены страхом, но это чувство ежилось под тенью совсем иного. 

Ее речь оборвалась вопросом о будущем клана. А он медленно перевел взгляд на лица, что похоронят его следующим своим изречением. Но... Собрание было слишком официальным. А это значило, что все слова здесь запомнят, все взгляды заметят, выражение лица — интерпретируют по-своему.

И он отвел глаза от них, позволяя тем смотреть лишь только на собственный смысл впереди.