Итачи стоял неподвижно, слушая, как она говорит. Её голос дрожал — то ускоряясь, то замирая на полуслове. Слова натыкались друг на друга, будто боялись быть произнесёнными. «Я иногда могу перегибать палку» — сказала она, и в этой фразе было столько знакомой ему самому горечи.

— Вы не перегибали, — тихо ответил он, делая шаг ближе. — Вы сделали ровно столько, сколько нужно. Не больше.

Она нервно провела по волосам — этот жест повторялся, выдавая внутреннюю бурю. Итачи заметил, как её пальцы слегка подрагивали. Ему захотелось сказать что-то, что уберёт этот страх, эту вечную привычку оправдываться.

— «Присутствие ребёнка пугало больше, чем нарушитель», — повторил он её же слова, но мягко, без насмешки. — Знаете, это не странно. Это правильно. Тот, кто не боится за слабого, теряет что-то очень важное.

Он наклонил голову, стараясь поймать её взгляд, который она так упорно прятала.

— Вы говорите, что «звучит так себе». А мне кажется, звучит как правда. А правда не может звучать плохо.

Ветер снова шевельнул её длинные волосы, и Итачи вдруг подумал, что она очень похожа на человека, который привык слышать только критику. Которому редко говорили тёплые слова.

— Отплатить добром? не обязательно, Рэне. Но если вам так хочется — позвольте мне просто принять вашу благодарность.

Его губы едва заметно изогнулись. Не улыбка — так, намёк на неё.

— Пойдёмте. Я провожу вас. 

На этой ноте, Итачи и Рене покинули парк, двигаясь куда-то по направлению к торговому району.