Рассветное солнце уже брезжило на горизонте, окрашивая блестящую кровлю золотом и маскируясь под сенью лиловых туч. Их пушистые фигуры рисовали в небе забавные силуэты, и как же сильно Хошигаки захотелось просто лечь посреди улицы, чтобы их неспеша разглядеть. Она потратила на миссию целые сутки, и это это не так много с учетом неблизкого пути по островным тропам, однако усталость всё-равно накатывала волнами. В несколько потрепанном состоянии куноичи добралась до улицы, ведущей к отелю, где планировала вновь остановиться. Других вариантов пока что не было, по крайней мере в публичный дом Аоми зареклась не возвращаться. 

Видимо, ясный рассудок Аоми оставила в соленых вспышках океанской пены, потому что даже ноги она сейчас переставляла механически. Ночная темень превратилась в густой сироп, сопротивляясь любым движениям, приводили в себя только хлещущие по лицу капли, которые, смешиваясь с кровью из ран, холодом облизывали подрагивающие плечи.

"Тебе нет тут места. Сдохнешь - никто не заметит."

Сердце пропустило удар. Потом ещё один, прежде чем заколотиться чаще прежнего - ещё немного и сломаются ребра, и без того ноющие после хорошенькой пиратской взбучки. Пульсирующей болью в виске отдавался этот неуемный стук, и Аоми попыталась ухватить ртом воздух,  так не кстати превратившийся в липкое желе. Какое-то горячее ощущение страха накатывало прямо посреди улицы, вынуждая сжиматься и разжиматься жабры от недостатка кислорода, а осознание собственной открытости заставляло теряться ещё больше - кто угодно мог видеть слабость девушки.

"Стыдоба то какая, даже до штаба добраться сама не в состоянии, бесполезная..."

Зрачки забегали из стороны в сторону в поисках укрытия. Бомба замедленного действия тикала внутри, и у Хошигаки было совсем немного времени на её обезвреживание. Кое-как она добралась до узкого нелюдимого проулка, где нашла опору в грязной поверхности стены. Там и правда совсем не было фонарей, или это темнота в глазах растекалась плотными чернилами? Насытиться кислородом все никак не получалось, короткими вспышками вырывались из груди частые вдохи, а окружающие звуки стали приглушенными, будто Аоми и не поднималась на берег из водной пучины. Издевательски громким оставался лишь пульс. Кажется, она действительно умирает. Вот так внезапно, у вонючего забора - достойная смерть помойной крысы. Прислонившись к холодной стене, Аоми медленно осела на землю.  Как сквозь грязное стекло Хошигаки щурилась в попытках разглядеть потерявшее четкость окружение, чтобы прийти хоть к какому-то контролю. Тщетно. И без того миниатуюрная девушка стала совсем крошечной, сжав в объятьях коленки и застыв в напряженном ожидании то ли облегчения, то ли гибели. 

Такие вспышки изредка уже случались, но в одиночестве, в собственной каморке борделя. Они проходили со временем, оставляя на память нестерпимую сухость во рту, головокружение и страшную усталость, которую в этот раз Хошигаки ощутила гораздо позже обычного. Волны слабости прокатывались по телу, предвещая окончание внезапного панического жара. Пришлось подождать ещё несколько минут, прежде чем икры обрели хоть какую-то силу, чтобы позволить подняться. Каким-то сюрреалистичным и неестественным казался мир, пока Аоми волочила себя по темным улицам...

Совсем скоро Хошигаки вновь оказалась на знакомых улицах, значительно переменившихся в воссхождением солнца. На этот раз шерстяная серость туч не собиралась в плотный колтун, позволяя редким прядям-лучам выбиваться, чтобы окропить теплым светом листву. Он отражался от стеклянных капель, рассыпаясь солнечными зайчиками по стенам домов, отражаясь блеском в глазах. Погода благоволила, однако у Аоми не было времени ловить грибной дождик ртом и глазеть на мутные цвета зарождающейся радуги - она выполняла важную миссию.

Аоми решила действовать постепенно, и первым пунктом в списке успешного выполнения задания стало вооружение. Вторым - запасы продовольствия (путь мог оказаться неблизким). Третьим - детальное изучение карты местности порта и пути к нему. Всё-таки Аоми практически никогда не приходилось покидать границы скрытой деревни, а в одиночку она и вовсе переступит линию ворот впервые. А еще нужно было выяснить на каком именно берегу обосновались злосчастные пираты. 

Пока в желтеющей дымке пульсировали едва зардевшие на горизонте солнечные лучи, Хошигаки уверенно двигалась в сторону торгового квартала. Мысленно она уже проложила маршрут, рассчитала бюджет, и теперь на бегуКонтроль Чакрыchakra(2) рассекала туманные всполохи телом. С тихим хлюпаньем оставляли следы на мокрой почве ботинки, облачка пара вырывались из рта, моментально оставаясь позади.

Свет зажженых к вечеру фонарей мягкими золотыми пятнами растекался по воздуху, отражаясь в невидимой влаге тумана. Рассекая его мутное желе, Аоми почти перешла на бег в заранее безуспешной попытке догнать уже зашедшее за горизонт солнце. Хотелось добраться до штаба побыстрее, пока тени в неосвещенных уголках улицы не сгустились непроглядным мазутом. Хошигаки старательно избегала его вязких лап, мотыльком виляя от мигающих ламп к еще непогасшим окнам домов, бесшумно отталкиваясь ступнями от мокрой брусчатки. 

Ничуть не убавивший силу дождь слегка заглушил мысли о предстоящем задании, оставляя в голове девушки место для словесных зарисовок окружения. Хриплые от смеха тени в переулке, испуганно захлопнутые оконные ставни, костлявые пальцы веток и почти бесполезно тусклый отсвет луны... Все эти образы прекрасно легли бы в новую песню Аоми, ради которой не страшно было заглянуть и в самые мрачные проулки.

Размывая силуэты домов и деревьев, вата тумана обволакивала улицу. Капли дождя не тревожили её, оставляя серый налет неподвижным, разбиваясь в глубине непроглядной пучины. Их тихие всплески сливались воедино оглушительным оркестром, и шум этот казался Аоми чем-то родным и уютным. 

Воздух был напоен влагой – она проникала всюду: в волосы, одежду, даже мысли тонули в ней. Давно Хошигаки не чувствовала себя такой наполненной. Торопливо шагая по улице, Аоми разбивала ботинками размытые отражения облаков, но их дымные отблески неизменно возвращались в зеркала луж спустя мгновения.

"Первый день, когда я буду ночевать не дома..."

С этой мыслю, так же бесконечно как капли с кончиков волос, сыпались прежние страхи девушки о том, что вырваться из борделя у неё никогда не получится. Что такая уродина, как она, окажется ненужной даже в том деле, где на внешние данные все чхать хотели. Новый дом, пусть и временный, свой угол, где никто не будет совать нос в её дела. Место, где она сможет играть на сямисэне, есть сколько угодно рыбы, разводить срач, бесконечно тренироваться. Место, где не будет жестких запретов, полных нетерпимости взглядов, постоянного насилия женщин над собой. Станет ли мать искать Аоми? Может пошлют кого-то на разведку, а может с облегчением махнут рукой, мол: "Пусть валит на все четыре стороны". Где-то в глубине души неприятно ёкнуло от осознания предстоящего одиночества, но Хошигаки не позволила ему проникнуть глубже. Туман почти вторил чувствам Хошигаки – в одном месте сгущался, становясь почти осязаемым, словно хотел остановить, шепнуть на ухо что-то важное, а в другом – редел, позволяя видеть мир вокруг немного четче. 

"Ты, как всегда, слишком добр, Хаку."

Он не обернулся. Не стал отвечать. Слова Забузы, брошенные через плечо, всё ещё висели в воздухе. Они не были упрёком, но в них сквозило что-то, что задело его глубже, чем он мог позволить себе признать. Доброта. Слишком добр. Разве он ещё способен на это? Или эта привычка - просто память о том, кем он был раньше?

Хаку не знал, что именно чувствовал в этот момент. Доброта? Что это вообще значило? Это ведь не жалость, не сострадание. Он не жалел этого мальчишку. Не чувствовал печали. Только понимание..

Хаку ещё раз посмотрел на неподвижное тело.

- Прости, - прошептал он, скорее даже только подвигал губами, не выпуская наружу и полутона.

Неизвестно, кому было обращено это слово.

Мальчишке? Себе? Забузе?

Но ответа не требовалось. Его и не будет…

Когда голос Забузы с паром из под бинтом вновь вырвался наружу, Хаку привычно, почти машинно кивнул. Никаких возражений, ни расспросов "куда" и "зачем". Он просто сделал неосязаемый шаг вслед за Демоном Тумана, а позади брошенное тело скоро скрылось за слоями белой дымки.

Забуза шёл впереди, уверенно и невозмутимо, как всегда. Его широкая  спина была как щит - прочной, непоколебимой - той самой, за которой Хаку мог скрыться от холода, от мира, от самого себя. От тех вопросов, которые иногда рождались в его сознании, но которым он не позволял расти. Они оба знали своё место. Хаку - тень за спиной своего господина, острое лезвие в его руке. В моменте, в перепитиях переулков, его массивная фигура растворялась в сизой дымке, но Хаку безошибочно следовал за ним, даже если бы не видел. Он знал, как звучат его шаги - тяжёлые, уверенные, но удивительно бесшумные для человека его комплекции. Он знал, как колеблется воздух, когда тот двигается, знал даже ритм его дыхания. Забуза был его ориентиром, его компасом, его смыслом.

Об этом уже было немало сказано и безусловно будет ещё. Ведь, что вообще имеет Хаку, кроме этой "спины". У него нет даже прошлого, не должно быть эмоций и не будет кого-то ближе человека, на которого лишний раз то и взгляд поднять не смел. Не из страха, скорее из уважения... любви? 

Сбережений Аоми едва хватило на то, чтобы закрыть потребность в свежей рыбе, поэтому из магазина она выходила лишь с небольшим свертком. Будь её воля — за спиной красовался бы увесистый ароматный мешок, напичканный свежими морепродуктами. Хошигаки бы заточила этим вечером все сразу, ни о чем потом не жалея. В любом случае, она была рада и небольшому перекусу любимым лакомством.

В прямом и переносном смысле задание было выполнено с блеском — продукты рассортированы, а полы натерты до скрипа. Оставалось получить награду, первую из многих. Небольшая раздраженность во время работы трансформировалась в пульсирующую эйфорию, превращая обычно плавную походку в пружинящую и натягивая улыбку под тканью маски.

Извечная мгла расступается перед ним. Воздух ленно обтекает мускулистое тело влагой, поблескивая редкой каплей на темных одеждах. Волглый хлад неусыпно липнет к глазам, коже, утяжеляет каждый из вздохов, десятикратно отягощая поджарую фигуру. Туман — привычный спутник для всякого, кто удостоен деланной чести занимать место «клыка» этой деревни, самостоятельное существо, союзник, кой в одночасье оборачивается противостоящей силой, стоит только встать на пути более способного. Простые люди, не отмеченные ни шансом обуздать чакру, ни стремлением занять роль оружия в ином виде, являлись кровью этих мест, но шиноби — ее клыки, оскаленная пасть, рвущая плоть чужими намерениями.

Грязь на земле изо дня в день скрывается за вязкими клубами, вбирая в себя затхлые запахи сырости, крови, явления самой смерти. Она исчезает за идеально чистым полотном, лишь выжидая момента, чтобы явить себя воочию, равно как и «клыки», чьи руки запятнаны алой не меньше, чем черная россыпь под ногами.

Забуза безразлично взирал на силуэт застывшей перед ним кучи плоти, на лживо перспективное мясо, кое вопреки закону отбора умудрилось протянуть нить своей никчемной жизни до хитая на лбу. Сосуд, только до поры носящий в себе что-то отдаленно напоминавшее существование, распластанный по земле силой в чужих руках. Хрупкий. Бессмысленный. Ни на что не пригодный и слабый. Туман заберет и его, стоит только подождать.

Неистовый давно привык к подобным вещам, он слишком часто наблюдал, как чужой огонь тонет в этой серой пелене, мерно угасая за глазами жертвы. Гаснет, низводится до пустоты за последним вздохом, оставляя за собой лишь пустую оболочку, что сделает землю на порядок грязнее. В этом не было ни печали, ни радости — просто приятие естественного порядка вещей. Но каждая смерть обдает туман тяжестью, потому что питает его плодами этого жестокого отбора.

Хаку едва ли шевельнулся где-то позади. Почти беззвучно, не выдав себя даже преградой в «течении» белесого марева над землей. Но он и без того ощущал его присутствие с самого начала.

Легкий, мимолетный, едва уловимый взгляд, кой карие смогли заприметить, неспешно скользнув в сторону показавшейся фигуры, заставляет сомкнуть веки в порицании. 

Этот мальчишка понимал его как никто другой. Ему не было нужды объяснять, почему сталь должна разрывать мясо, почему сильные всегда вынуждены сводить счеты со слабейшими, перед ним не нужно оправдывать свои поступки и мотивы — он не нуждался в бессмысленных словах. Они оба видели, как устроен этот мир. Забуза знал наверняка, что Хаку видит слабость лучше других, потому что и сам когда-то был таковым. Мальчик понимал, насколько мала та грань между жизнью и смертью, и как легко через нее переступить, если твои руки неспособны держать меч.

Он не стал обременять свой инструмент вопросами, не решился нависать над ним взглядом, предсказывая его излишне мягкосердечный жест. Только лишь вновь устремился к телу чуть округленными глазами, только лишь методично тряхнул пальцами свесившейся руки, позволив чужой крови соскользнуть в невесомость пунцовыми каплями, только лишь мысленно вырезал из себя еще одну малую толику человечности.

Секунды за молчанием, и взгляд сходит с бездыханного тела на очертание, склонившееся над еще одной безликой кончиной, и безразлично проходится по чужим пальцам, прильнувшим к стеклянным глазам, дабы отпустить мертвого через обычай. Привычное движение — слишком привычное для этих мест.

— Ты, как всегда, слишком добр, Хаку, — слова приглушенно срываются с губ за белым бинтом, натянуто хрипят металлическим налетом легким нареканием, не вкладывая в них и доли укора. В изречении лишь факт. Как нечто неизменное, с чем уже давно вынужденно смирились.

Этот мир не заслуживал ему подобных. Слабые и безвольные, они не могли понять такую доброту. Они не были ее достойны. А он слишком много отдавал тем, кто не имел в себе способности это даже оценить. В этом скрывалась его глупая ошибка — думать, что все вокруг такие же, как и он сам.

Этот грязный мир, нечистота на дне выгребной ямы, был недостоин Хаку. Слишком кровавый, слишком жестокий, слишком гнилой до собственных основ. Момочи без зазрения совести использовал таких, как этот парень, жадно впивался в их мягкотелость, ломал, коверкал до неузнаваемости, отравляя человечность. Хаку же был идеален — обманчиво хрупким, на вид беспомощным в своей женоподобности, но вместе с тем смертельно опасным. И однажды этот мир попробует его сломать во второй раз. Он знал это так же хорошо, как знал, что никогда не позволит этому случиться. Ведь сломанные инструменты никому не нужны.

Сыскав на пути оставленного всем миром, Забуза решил сделать его сильным, сделать продолжением своей руки и меча, используя уникальный геном в собственных целях. План был слишком идеальным в черном намерении, но что-то в его реализации пошло совсем не так. Слишком чистый и невинный для этого жестокого мира, словно первый снег, который вскоре растопчат шаги случайных прохожих, воцарился лейкомой на очах, что узрели в орудии нечто большее.

— Хватит тут торчать, — ровно и лениво он произнес последние слова, кои могло услышать тело на земле, прежде повернуться к выходу из переулка. — Пошли.

Истое проявление законов этого мира остается позади, растворяясь в полутьме сизой завесы.

Ускорив шаг, молодая куноичи оставила позади себя величественное здание с неоспоримо высокой стратегической значимостью, направляясь в куда менее ценное заведение, но не обделенное посетителями. Её взгляд без особого интереса скользил по улицам деревни, где-то в глубине души так и не ставшей родной для уроженки другой страны.