Давно, уже очень давно он не чувствовал такой лёгкости в теле и чистоты сознания. Рвать не хотелось, сочленения конечностей больше не выкручивало в несколько оборотов, даже головная боль почти стихла, почти. Но и прочего было достаточно, чтобы не замечать такие мелочи. Яркий свет из окон палаты, отражение его же от светлой плитки пола более не резал глаза, не вызывал тошноту. Он отдавался теплом на коже и даже будто проникал под неё.

Сугуру медленно вдохнул. Воздух больше не царапал глотку наждачкой. Он проходил внутрь спокойно, без судорожных спазмов, без немедленного желания согнуться пополам. Грудная клетка поднималась ровно, без дрожи. Сердце билось чётко, размеренно, будто кто-то наконец выставил правильный ритм.

Он приподнялся на локтях. Это движение простое и обыденное раньше стоило ему унизительных усилий. Теперь же тело послушно отозвалось. Мышцы не ныли, не горели. Лишь слабая вялость, почти приятная, растекалась под кожей. Пальцы его скользнули по простыне. Ткань наконец была приятно шероховатой, настоящей. Не липкой от пота и влажной от  лихорадки.  Брюнет сел. Мир не поплыл. Потолок остался на месте. Стены не закружились в медленной пытке. Только лёгкое потемнение в краях поляей зрения. 

Организм будто решил наградить его. За выдержку. За страдание. За выбор.

Внутри было тихо. Не та пустота, что раньше разрывала черепную коробку изнутри, спокойствие. Мысли выстраивались в последовательность. Он даже мог удержать одну дольше нескольких секунд. Дальше Нара опустил босые ноги на плитку. Холод больше не бил током, он стал почти приятным. Колени дрогнули лишь раз, будто напоминая о себе, но подчинились. Брюнет встал, медленно, но без позорного подкашивания.

Несколько шагов до окна. Свет ударил в лицо, заставил зажмурить глаза, но теперь он был мягким и тёплым, не колким и раздражающим. Где-то внутри разлилось давно забытое, но столь приятное ощущение, ощущение того, что теперь всё правильно. Сугуру даже смог улыбнуться, сухие губы треснули, пустив наружу кровавую росу. Но боль появилась не сразу, он заметил это лишь когда кончик языка коснулся железистого вкуса на губах. Он машинально провёл тыльной стороной ладони по губам, размазав тёплую влагу. Кровь выглядела почти чужой - слишком яркой на фоне бледной кожи. 

Еще немного он постоял у окна, ведь теперь эта обыденная для других мелочь, приносила искреннее удовольствие. Тело наконец было его. Не тюрьмой, не клеткой, где кости скребутся о кожу, а внутренности варятся в собственном яде. Оно слушалось. Сугуру медленно развернулся. Пространство отозвалось плавно, без внезапного обрыва равновесия. Лишь в глубине грудной клетки, где-то под диафрагмой что-то едва заметно сжалось и "опустилось вниз". Он дошёл до кровати, аккуратно, почти бережно опустился на край. Псоле медленно опустился на подушку. Тело отозвалось приятной тяжестью, словно после хорошо выполненной работы.

Веки тяжелели.