Идзуми стояла так близко, что тепло её тела почти касалось его холодной ауры, но между ними всё равно оставалась невидимая стена — из тех, что Учиха строят сами, из теней и невысказанных слов. Она молчала дольше, чем следовало, позволяя его последним фразам осесть в воздухе, как пепел после костра. Янтарные глаза не отрывались от его лица, но теперь в них не было ни вызова, ни голода — только глубокое, почти болезненное узнавание.

— Ты говоришь о жизни и смерти так, будто уже давно выбрал между ними, Итачи, — наконец произнесла она тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало тяжело, как капля крови на снег. — Как Учиха… я слышу тебя. Слышу каждое «это иллюзия», каждое «я сам это придумал». Потому что мы все так живём: в клетке из собственных глаз, где правда и ложь танцуют один и тот же танец. Я понимаю, почему ты смотришь на мир так, будто уже попрощался с ним.

Она сделала паузу, медленно провела языком по нижней губе, собирая остатки влаги — жест почти бессознательный, но от этого ещё более интимный. Её Янтарные глаза приобрели красных оттенок с узнаваемым три ТомоэНе владеет этой способностью.

— А вот как Узумаки… я не понимаю. Совсем. Моя кровь кричит о жизни. О том, чтобы цепляться зубами, ногтями, печатью за каждый лишний вдох. О том, чтобы даже умирая — орать, кусаться, оставлять след. Твой отец… мой отец… они оба может быть хотели сломать спираль.

Идзуми шагнула ещё ближе — теперь их дыхание уже смешивалось. Она подняла руку и медленно, почти нежно, провела кончиками пальцев по его нижней губе, не касаясь кожи, но достаточно близко, чтобы он почувствовал тепло.

— Скажи мне тогда, Итачи Учиха… Как ты сохраняешь лояльность клану, когда клан уже может быть давно мёртв в твоей голове? Когда ты знаешь, что всё это — иллюзия, которую ты сам себе придумал? Когда каждый раз, закрывая глаза, ты увидешь не герб Учиха на спине, а кровь на своих руках… и всё равно остаёшься верен?

Она наклонилась так, что её губы почти касались его уха, дыхание согревало кожу.

— Ты верен клану? Или ты верен только той версии клана, которую сам для себя сохранил — красивой, гордой, ещё не сломанной? Потому что если это второе… то мы с тобой очень похожи. Только я, в отличие от тебя, не умею притворяться, что мне всё равно. Когда я предаю — я чувствую это здесь, — она взяла его руку и медленно положила себе на грудь четвертого размера, прямо над сердцем, позволяя ему ощутить, как оно бьётся — сильно, неровно, живо. — А ты? Где бьётся твоё, когда ты думаешь о клане? Или оно уже давно решило, что мертво лучше, чем живое и виноватое?

Пальцы Идзуми сжались поверх его ладони, прижимая сильнее пусть он почувствовал её грудь,и сердце.

— Ответь мне честно, Итачи. Не как шиноби. Не как Учиха. Как мужчина, который завтра пойдёт на миссию  в которой придется убивать… и, возможно, будет думать обо мне, пока нож входит в чужую плоть.  

"Ты всё ещё верен клану? "

"Или ты просто верен той боли, которую он тебе оставил?"

Она не отстранилась. Ждала. Смотрела прямо в его бездонные глаза — и в этот момент в её взгляде не было ни смущения, ни соблазна. Только голая, жгучая потребность понять. Потому что если он ответит неправду — она почувствует. А если правду… тогда, возможно,на  миссии они оба наконец перестанут притворяться.