Идзуми шла неспешным, почти тихим шагом, её длинные огненные волосы раскачивались в ритме движения. На нём было то же самое чёрное кимоно с красной окантовкой и узкие брюки-хакама, но поверх него — лёгкий, полупрозрачный плащ цвета старого серебра, который ветер поднимал. Она не спешила. Её глаза — обычные, желтые, без намёка на красные томоэ — скользили по магазинам и лавкам. Она изучала не товары, а контекст: кто здесь торгует, какие цены, как ведут себя покупатели, какую информацию можно выудить из случайных разговоров. Коноха для неё — это гигантский, живой организм, и она читала его пульс. Внезапно её взгляд задержался на небольшом, почти незаметном магазинчике, висевшем между аптекой и лавкой инструментов. На вывеске было выжжено: «Старинные Доспехи и Узоры». Внутри, за толстым стеклом, были видны сложные, почти ювелирные латы, выставленные на манекенах. Идзуми остановилась. Она не собиралась покупать доспехи. Её тело — её оружие, её чакра — её броня. Но её внимание привлекла сама идея: доспехи как искусство, как история. Дверь магазина открылась, и оттуда вышла пожилая женщина. Она была невысокой, с седыми волосами, собранными в строгий узел, и глазами, которые, несмотря на возраст, были острыми и проницательными. На её кимоно был вышит узор, напоминающий стилизованную спираль Узумаки, но с изломами, характерными для Учиха. Она была бабушкой Учиха, но не родной. Может, жительница Конохи, которая пережила войну и знала цену каждой защиты.

— Доспехи, — сказала бабушка, её голос был спокойным, как вода в старом колодце. Ты смотришь на них, как будто видишь в них не броню, а что-то ещё.

Идзуми не повернула голову, но её внимание сосредоточилось на собеседнице.

— Каждая броня — это история, — ответила она, её голос ровный, но с лёгкой иронией. История того, что люди хотят сохранить, и того, что они готовы принести в жертву.

— Мудро сказано, — кивнула бабушка. — Но история, которую ты читаешь, — это история чужих сражений. А ты, дитя с огненными волосами и глазами, которые, кажется, видят сквозь туман, ты сама становишься полем боя.

Идзуми наконец-то повернулась к ней. Её взгляд стал холоднее, заинтересованный.

— И что же?

— Твоё тело, — продолжала бабушка, не отводя глаз, — это храм, в котором живёт смешанная сила. Узумаки, что даёт выносливость, и Учиха, что даёт остроту. Но храм этот без стен. Каждая дуэль, каждое сражение — это трещина, которую ты заставляешь залечивать саму себя. Это тяжело, не так ли? Даже для такого тела.

Идзуми помолчала. Она думала о своих ранах, которые заживали мгновенно, но оставляли усталость. Она думала о том, что даже её выдающаяся жизненная сила не беспредельна.

— Ты говоришь о броне, — сказала она наконец.

Бабушка показала на витрину.

— Взгляни на ту кирасу. Её пластины сложены в узор, похожий на лист лотоса. Внутри, между слоями, спрятаны миниатюрные печатные узоры. Это не просто металл. Это память. Она будет удерживать твою чакру, не давая ей рассеиваться впустую. А эти накладные наручи... они не столько защищают, сколько фокусируют. Они помогут тебе направлять силу в оружие с большей точностью.

Идзуми хотя и посмотрела на доспехи и махнула своей рукой,ей не интересовали доспехи или мысли о них,она не ставит их в галерею или хуже того коллекционирует считая это шизофрении. 

— Спасибо,я лучше пойду в поместья клана,либо на задание куда и шла...понимаете мы люди животные,но в отличие от животных, мы принимаем факт того что Нам нужна защита не родного тела,хм.

После обдумывание девушка пошла дальше по темной улицы думая куда ей бы пойти,дальше в город? Может в поместье? Этого она не знала так как она хотела изучать силу,эмоции, веселиться,грабить,УБИВАТЬ.

Но ей не позволяла женственность..максимум водочку захапать либо мужчинку под ребро.