Темные коридоры Лас Ночес истомленно кутались замогильной тишиной, будто само время утратило здесь власть. Белый ступал впереди, его босые шаги гулко отдавались от стен эхом, растворяясь, затихая где-то по другую сторону пролета. Невыносимо белоснежные цвета тянулись в бесконечность, подобно пустоте внутри него самого, коя когда-то неустанно заполнялась чужими инстинктами через плоть, чтобы хотя бы на мгновение отвлечь от себя всепоглощающую внутри боль.

Он молчал, но его рассудок крошился от мгновенно подступившей вереницы осознаний. Новый облик, новые правила, новая «свобода» — все это пронизывал гнев, метаясь в голове, словно паразит, затесавшийся под кожу. Айзен, самодовольный «король», перерезал его связь с той дикой, никем неукротимой сущностью, что прежде определяла все его существование. Теперь же его пытались связать цепями долга, принуждая к чужой игре, чьи правила были только противны.

Голос женщины вновь прорезал воздух, но Белый уже не питал интереса к ее словам.

Ее придыхание было слишком ровным, слишком спокойным, вырисовывая в мыслях ассоциацию с пустыми, что слишком долго держались на грани, но так и не позволили себе сорваться, притупляя всякое проявление своих инстинктов. Когда-то он уже наблюдал таких, прежде чем вырывать их маску вместе с лицом, — осторожных что в словах, что в действиях, размеренных, тех, кто отмеряет каждое слово и движение, будто стоит на грани перед пропастью. Однако он никогда не верил в эту сдержанность, натянутую на «лицо». Долго ли сможет она так говорить? Даже его черное лезвие, летящее к ее горлу, не смогло нарушить этот мнимый лик спокойствия. Долго ли сможет она идти рядом, сохраняя этот выверенный тон? Интересно до дрожи за кровавыми пальцами...

Шаг ведет его к выходу в полумрак, босые ноги ступают по твердому камню коридора, заменяя отзвуком каждое из слов, какое он мог бы произнести, а на грудь давит затхлый воздух, несущий за собой запах без крови. Он не видел других, подобных себе или же этой женщине рядом, но чувствовал, явно ощущал, как за этой затхлой тишиной, в недрах замка копошится множество таких же обделенных звериным инстинктом. Но заметнее всего — стены со всех сторон, что вжимают, словно пытаются обхватить, прижать в себе, уподобляясь огромной белой пасти, коя медленно смыкается в челюстях. Еще один поворот, еще один коридор, еще один «тупик», за коим скрывается очередная «клетка». Стены, ходы, лестницы — как прутья одной большого вольера, куда его пытаются загнать силой под предлогом лживой свободы. 

Ненависть.

Его ухмылка снова берет верх над губами, широко расходясь на щеки. Янтарь в глазах исподволь ярчает, чуть разгоняя полумрак, будто чувство зацепилось за проблеск чужого реяцу, непохожего на другие. Но... Ничего особенного. Просто злорадство, застывшее в злато-желтых радужках черных очей, просто раздражение, которое капля за каплей стекает внутрь и расходится под кожей, принуждая каждый мускул белесого тела набухнуть. Он останавливается резко, без предупреждения, и воздух вокруг натягивается всплеском энергии, кой мог ощутить любой из стоящих рядом. Он застывает, чуть приспустив голову, наслаждается паузой, а затем медленно следует в сторону ближайшей стены, не спеша, с ленцой, хищно прищуривая глаз. Улыбка все та же, типичная для его естества, пышащая нетерпением и предвкушением.

Ладонь осторожно ложится на гладь стены, мерно проскальзывает в разные стороны, пытаясь ощутить на коже каждый изъян текстуры, но взгляд ведет линию куда-то вперед, сквозь нее, в пустоту. Стена — будто его персональная метафора. Снаружи белая... Но какая изнутри?

— Ладно, мне это надоело, — низкий, тянущий голос, в нем проскальзывает легкая хрипотца, напоминающая тихий скрежет металла.

Белый не спрашивает и не ждет ответа. Он не дает объяснений своим словам, зеленоволосая женщина всецело обделена его вниманием.

Хлесткое движение рукой, стремительное и без колебаний, его ладонь врезает воздух, пробивая стену коридора. Каменная крошка осыпается в сухом треске, и монолитная гладь обращается рваной брешью, расходясь всесторонней волной, открывая черное небо Уэко Мундо. Трещины расходятся дальше, ползут по идеально белой поверхности, словно скол по маске падшей души. Тяжелый, сухой воздух врывается внутрь, проникает сквозь разрушенный проход, заполняя коридоры. Запах песка. Запах старой крови. Что-то отдаленное, почти забытое, но он вдыхает его полной грудью с чуть заметной ухмылкой.

Он переступает через край, проминая серый песок. Ветер ерошит белые пряди волос, и нагая фигура вновь замирает, всецело отдаваясь моменту — свобода, ощущение, что теперь не осталось стен, кои могли бы его удерживать. Но ухмылка резко сходит с лица, Белый прикладывается к груди, к дыре, продевающей его тело насквозь. Боли нет. Он только сейчас заметил это. Сущность, что с самого рождения жила внутри, болезненно дергала за нити и шептала на ухо... Ее больше нет. 

— Бешеный пес, да? — он поворачивается к ней, позволяя хищной усмешке наскользить как на голос, так и на лицо. — А ты, значит, пастушка? Ха! Забавно!

Ущелье. Разверстая рана в песках зияет вдалеке россыпью духовных частиц. Пустые мечутся в поисках пищи, скалятся друг на друга, рычат, толкаясь в темной бездне. Голодные. Жадные. Злые. Ждут, когда кто-либо из них дрогнет первым, чтобы пожрать как слабейшего. Бледный смотрит вдаль без интереса, а после вновь переводит взгляд на Неллиэль. Изучает. Оценивает. Горит желтизной в глазах.

— А ты... — он склоняет голову набок, резко, дергано, будто кто потащил за нить, и улыбается все шире, тянет свои губы, — Ты же не идешь туда просто наблюдать? — мимолетная усмешка соскальзывает с бледных губ в пустоту, — Наблюдать скучно. Все равно что читать историю, где ты знаешь каждую строчку наперед. Ты ведь тоже любишь убивать... Так? 

Арранкар снова умолкает, тянет момент. На миг воцаряется тишина, нарушаемая лишь редкими завыванием со стороны, и он всецело наслаждается ей, прежде чем разорвать очередным словом. 

— Давай немного оживим твою игру. Сделаем ее достойной игроков.

Его белый, но запятнанный кровью палец мягко ложится на подбородок, и новорожденный притворно задумывается, отведя взгляд куда-то в сторону.

— Вот что я предлагаю, — янтарь в глазах возвращается к кварцу в глазах спутницы, голос звучит на порядок мягче, — Мы убьем всех в том ущелье вместе, вырежем всех до последнего. Но... — очи сужаются в прищуре, ширя улыбку, — Если ты убьешь больше, чем я, тогда я стану играть по твоим правилам. На какое-то время. Но если я окажусь лучше... — кончики пальцев указали на ее одежды, до раздражения лишенные изъянов в идеально чистой белизне, — Ты больше не будешь заставлять меня надеть на себя ваши белые тряпки... и снимешь свои. Ты же знаешь, белое долго чистым не бывает.

Широкая улыбка сияет на его лице, как черный разлом на идеально белой стене.