Связка из двух безобидных слов вспыхнула посредь фрагментарных мыслей красотой самого вящего «взрыва», кой когда-либо мог созерцать человеческий глаз наяву. Пламенный всполох карминовым лепестком согнал с рассудка сплошную плотную пелену, выжигая на его кромке след пугающе внятного осознания. Рукотворная иллюминация в голове, воссозданная перезвоном голоса старейшего главы, уподоблялась инфернальной мириаде посреди пространственной гармонии. Сладострастие торжественной речи звучало мимолетно и непостоянно, как первооснова истинного искусства, принятого императива, не требующего себе никаких доказательств и обоснований, но отличительно застывало во времени своей последней скрипучей нотой. Чужие решения, преданные огласке, — как вспышка света в вышине, — разложились на подкорке сознания нестираемым отпечатком, воссияв колючей искрой.

Взгляд глубоких голубых глаз сперва не поддавался словесной провокации, застыв во времени в лепестковых прорезях бронзовой маски. Но это лишь непредвиденная заминка, пока мысль находит созидание в голове, вложенное звучанием чуждых уст. 

Две лазурные лагуны в глазах принялись постепенно расширяться, как круги на воде, словно кто кинул камни в их черные пульсары. Совсем недавно спокойные и невозмутимые, чуть прищуренные засильем алкогольного вечера, теперь округлялись в подобие озер, отражая глубину потрясения и кризиса. Непринужденная линия губ медленно разомкнулась, зазвучав на выдохе тихим и вопрошающим «гм». Черты лица, словно мягкий податливый воск, сгладились по притязанию незримого пламени, растекаясь в принятии новой, ранее мало кем виданной формы. Момент жив собой, как скоротечное блистание хаоса в ночном небе, дарующее телу — совсем легкую дрожь, крови — инфернальный жар.

Стрелка бессменно движимых эфемерных часов дрогнула в последний раз, остановив своей прихотью само время. Воздух вокруг ощутимо огустел, будто чья-то рука выбила из груди всю ее былую легкость. Казалось, что мгновения назад прозрачный и невесомый антураж, оскверненный лишь малозначительным предчувствием, налился поклажей, садистки сковывающей всякое движение и давящей на грудную клетку, затрудняя каждый редкий вздох.

Созидатель искусства разрушения, архитектор хаоса по чужой прихоти должен был стать символом деревни из плоти, оплотом порядка и стабильности. Случай по большей части из всех своих природ жесток, но даже он умеет иной раз пошутить слишком громко.

Изгибы слащавого лица мерно зазмеились у уст в нарастающей ухмылке, не предвещая ничего, кроме неуемности смеха. Но, намерение тонет в тени неожиданного и хлесткого «ик», и блондин резко подгибается в ногах, налетая ладонями в колени, и выгибается в спине, чтобы омыть полы залы зловонной и белесой рвотной массой. И лишить свое тело последних крупиц дурмана, вставая помехой для трезвого здравомыслия.

— Что ты сейчас сказал, старик? — глуховатый, сдавленный, словно комом в горле, голос звучит из-под опущенной головы, и Дейдара поднимает взгляд, лениво обтирая пачканые губы внешней стороной ладони. — Это шутка такая, или вы все в конце крышей поехали?

Взгляд наугад падает на одного из членов совета, чтобы после переползти на следующего и утопить его излишнюю уверенность на лице в потускневшей синеве глаз из презрения и неприязни. 

Казалось бы, подобный жизненный виток — особый повод для радости. Место Казекаге — безмолвное признание и уважение. Но внутренний инсургент жаден лишь до пустоты, темной и бесконечной, за коей нет места ожидаемой кем-то радости. Он, заточенный в оковы верности к деревне, обреченный ютиться щебетом жалкой птицы в непреложной клетке и без подобных привилегий был ограничен в возможностях и желаниях. Как бесформенная глина, получившая вечный приговор о лишении рук творца. Теперь же сторонняя глупая мысль позволяла себе желать, чтобы он и вовсе стал необтесанным булыжником, кой добровольно опустится на водное дно.

— А ты?! — оставаясь в полусогнутой позе, творец резко поворачивается к девушке головой, взвивая пшеничную прядь волос, забранную в хвост от затылка, — Ты на чьей вообще стороне, Пакура? Втаптываешь меня в грязь, как какое-то ничтожество, перед этими невеждами...

Вопрос Ханзо с первого и до последнего слова был ему инороден. Власть сменялась, переходя из рук одних в руки других, и все они только держат его стремления на коротком поводке, не позволяя сделать и шага навстречу несбыточной мечте. Плевать, что случилось с предыдущим.

— Да с какой стати вы вообще решили, что я добровольно соглашусь на этот геморрой, гм?