Шукаку долго молчал, зависнув перед глазами джинчурики безжизненной статуей, прежде чем широко разомкнуть клыки и взорваться гулким смехом, зарокотав подобно свирепой буре в раскаленных песках. Он наверняка бы скривился в самодовольной ухмылке, завидев тщетную попытку мальчика применить песок, если бы то позволяла его нечеловеческая физия.

— Пытаться атаковать меня в открытую... — массивный хвост хлестко ударился о водную гладь, распустив заметную рябь, — Да у тебя крыша поехала, пацан!

Морда тануки опустилась еще ниже и медленно приблизилась к ребенку практически вплотную, дабы лучше разглядеть его лицо и все то, что могло на нем отразиться.

— Бедный глупый человеческий ребенок, — лениво произнес биджу, слегка разомкнув пасть, — Ты всего лишь моя марионетка, которая отказывается засыпать! Неужели тебе так принципиально кто убьет их: ты или я?

Возбужденный голос угас, пока яркие огоньки-глаза блуждали по человеческой фигуре, подмечая в ней едва ли прослеживаемую дрожь. Массивная челюсть раскрылась еще шире, выпустив в тишину неуемный гогот, изрядно сотрясая пустоту вокруг в буквальном смысле.

— Не боишься, говоришь?! Да ты трясешься от страха, как драная лиса, брошенная под дождь.

Хвост снова ударил по воде, и морда зверя отстранилась назад, заползая в полумрак.

— Слишком уж громкие слова для мелкого слабака вроде тебя, сопляк. Придет время, и я заполучу твое тело и душу. А до тех пор... — громоздкая фигура принялась мерно утопать в темноте, — Ты и дальше будешь страдать, пока наконец не поймешь, что противишься впустую.

Мрак поглотил остатки звериной физии, и со временем Гаара мог наблюдать перед собой только два янтарных огня, изредка поблескивающих лукавой искрой, а слышать — приглушенное эхо голоса.

— Твои слова только доказывают, что вы, люди, еще хуже нас, зверей. И, кажется, тебе представился шанс доказать, чего они стоят еще... слабак.

Голос утих в тишине, как и глаза заволоклись непроглядной тьмой.