Полдень в пустыне не наступает постепенно — он вонзается в землю раскаленным клинком, разделяя вечность на «до» и «после». К двенадцати часам дня небо окончательно теряет свой лазурный пигмент, выгорая до состояния белесого, раскаленного добела листа жести. Солнце здесь не кажется небесным телом - это бешено пульсирующая рана в пространстве, извергающая потоки не света, но чистой, нефильтрованной ярости.
Воздух перестает быть прозрачным. Он обретает плотность, текстуру и собственный голос — тонкий, едва уловимый звон, похожий на вибрацию перетянутой струны. Это марево, «дьявольская кузня», искажает горизонт. Далекие барханы начинают плавиться, колыхаться и течь, словно восковые фигуры, оставленные слишком близко к камину. Граница между небом и землей стирается в дрожащем танце света и света, и кажется, будто мир вокруг — лишь галлюцинация уставшего божества.

Песок под ногами — это мириады микроскопических зеркал, каждое из которых отражает гнев зенита обратно в лицо путнику. В полдень тени съеживаются, прячась под камни и редкие колючки, словно испуганные звери. Мир становится плоским, лишенным объема и пощады. Отсутствие теней лишает глаз ориентиров, выступы скал и провалы дюн сливаются в единую слепящую массу.

Именно в этот час рождаются самые коварные дети пустыни — миражи. На горизонте, там где дрожащий воздух встречается с мертвым песком, внезапно разливается прохладная синева. Это не только оптическая иллюзия, это издевательство самой природы. Ты видишь тихую гладь озера, в которой отражаются несуществующие пальмы, чувствуешь запах влажной земли, которого здесь не было тысячи лет.

Мираж колышется, манит, обещает спасение, но стоит сделать шаг навстречу, как он отодвигается с грацией призрака. Это игра преломленного света, где небо падает на землю, заставляя человека сомневаться в собственных чувствах. В полдень пустыня шепчет о том, чего нет, чтобы заставить тебя забыть о том, что есть. Об иссушающей жажде и конечности твоих сил.

Дышать в полдень - значит впускать внутрь себя расплавленный свинец. Легкие обжигает сухим, лишенным малейшего намека на влагу кислородом. Каждый вдох кажется тяжелым трудом. Кожа мгновенно покрывается солью, которая тут же высыхает, стягивая лицо мертвой маской.

В этом абсолютном полдне есть странная, пугающая красота. Это триумф чистой стихии, пространство, где человек осознает свою ничтожность. Здесь нет места социальным маскам, амбициям или прошлому. Есть только текущий момент - бесконечный, как сама пустыня, и жаркий, как ядро звезды.

Единственный хозяин вокруг - тишина. Плотная, ватная, абсолютная. Такая тишина бывает только в эпицентре катастрофы или в самом сердце созидания.

Как с этим справится Сабито и как он найдет следы или признаки Акико, там где нет направлений и единственный шанс что то найти это окончательно сойти с ума? 

На этот раз старик молчал долго, очень долго. Он налил в простой глиняный сосуд нечто очень черное, крепкое, пахнущее необычно и протянул это Сабито. Если ниндзя решится выпить предложенное то ощутит очень необычный вкус, который придаст ему сил и ясности мышления. Однако старик молчал. Любого другого бы это выбило из колеи и заставило потерять терпение, но Сабито ждал. 

- Значит ты ищешь златокудрую деву... Тени скрытые под песками - это то что должно оставаться в покое. Сама вселенная, солнце, ветер и земля укрыли нежным покрывалом сна, под звездную колыбель, дабы они спали нежась под теплым покрывалом, до скончания времен. 

Похоже он знал про нее гораздо больше чем можно было бы предположить. Он смерил Сабито взглядом и кажется не поверил про легенду с сестрой и молчал дольше прежнего. 

- Ладно... "лис пустыни", в поисках "лисицы". 

Он махнул рукой за свою спину. 

- В двух дневных переходах ее видели... Лучше забери ее оттуда пока она не разбудила, то, что не должо проснуться.

Постепенно лагерь вокруг них начинал оживать. 

(захочет ли Сабито еще что то спросить или отправится в путь? Старейшина смотрит на него сейчас с тенью интереса на лице. Возможно он сказал не все.) 

Небо над бескрайними дюнами начинало менять цвет: от чернильно-фиолетового к тревожному алому, на бледно-лазурном шелке рассвета проступали кроваво-оранжевые разводы, словно разгорающееся пламя. Первые лучи солнца, острые и стремительные, пронзали верхушки песчаных холмов, горизонт дрожал в мареве, где раскаленное солнце медленно выплывало из-за гребня бархана, превращая бесконечные пески в море расплавленного золота. Тканевые шатры песочного цвета, тяжело вздыхали под порывами утреннего суховея. Скоро воздух станет плотным и вязким от жара. Он исказит пространство, заставляя далекие скалы пульсировать и плыть, создавая миражи мифических оазисов.

Костер в центре стоянки почти прогорел, подернувшись седым пеплом. Пустынники поднимались бесшумно: резким движением затягивали повязки и поправляли маски, защищающие лица от грядущей бури. В воздухе висело предвкушение долгого пути и едва уловимый запах разогретого камня. Когда диск солнца полностью оторвется от горизонта, для обитателей лагенря начнется обычный, рутинный день,  а для Сабито настоящее пекло. Ведь лидер отряда патруля предупреждал его об этом. 

Повсюду доносился шорох. Шиноби не видел людей, но мог понять как их много вокруг. 

- Бойтесь дары приносящих... - прошелестел все тот же скрипучий голос старейшины. 

Наконец он обернулся к парню. Лицо старейшины напоминало потрескавшуюся глиняную маску, высушенную безжалостным солнцем на протяжении десятилетий. Каждая морщина на его коже была глубокой, словно каньон, прорубленный в скале яростным потоком воды. Кожа, по цвету неотличимая от потемневшего пергамента, плотно обтягивала высокие скулы, придавая голове сходство с черепом — суровое напоминание о хрупкости жизни в пустыне. Глаза, глубоко запавшие в орбиты, светились тусклым янтарным блеском, подобно углям, догорающим в ночном костре. В этом взгляде не осталось места для юношеских иллюзий, в нем застыла тяжелая мудрость. Казалось, он видит не только зыбучие пески перед собой, но и само движение потоков времени.

Губы старика, сухие и иссеченные ветром, почти сливавшиеся с лицом дрогнули в улыбке.

Старейшина медленно опустил взгляд на подношение. Солнце коснулось лучем стали, слепя глаза, но старик даже не зажмурился. Его иссушенное лицо осталось неподвижным, лишь уголок рта дернулся в едва заметной, горькой усмешке.

- В пустыне ничто не дается даром, - прохрипел он, и этот звук был суше, чем шелест песка по костям. Даже дождь здесь платит своей редкостью за право коснуться земли.

Он не протянул руки к подарку. В мире шиноби «дар» часто был лишь оболочкой для ловушки. Красивая обертка могла скрывать ядовитый газ, невидимые нити марионеточника или нечто по хуже... 

- Бойтесь тех, кто приходит с улыбкой и протянутой ладонью, когда за их спиной не видно меча, - продолжил старейшина. Истинный враг бьет в лоб. Но тот, кто хочет тебя погубить по-настоящему, сначала накормит тебя досыта. Чего тебе нужно в забытом краю теней ушедших? 

Не следовало бы Сабито принебрегать предупреждением патруля, но как говорится: если человек что ни будь хочет, его уже никто не спасет. 

Что бы преодолеть пространство до лагеря пустынников даже с его режимом полета, потребовалось по меньшей мере пару часов. 

В глубокой низине между двумя исполинскими дюнами, чей силуэт напоминает спины спящих демонов, раскинулся лагерь кочевников. Десяток высоких шатров из грубой верблюжьей шерсти, окрашенных в цвет выжженной охры, расставлены в строгом геометрическом порядке, образуя защитный круг. Поверх ткани нанесены черной тушью сложные фуин-символы; они едва заметно пульсируют тусклым сиреневым светом, создавая невидимый купол, приглушающий звуки внутри стоянки. 

В самом центре лагеря догорает костер. Здесь не тратят ценное дерево — огонь поддерживается особыми углями, пропитанными чакрой огненного типа, которые дают ровное, почти бездымное тепло. Пламя колышется, бросая длинные, ломаные тени на песчаную арену. От огня исходит едва уловимый, специфический аромат: смесь горького полынного чая, разогретого оружейного масла и сухой кожи. На небольшом вертеле томится мясо пустынной ящерицы, а старый пустынник, чье лицо изрезано шрамами, как русло пересохшей реки, меланхолично помешивает варево в чугунном котле.

Тишина здесь — это не отсутствие звуков, а их идеальная дисциплина. На гребне восточной дюны, почти полностью сливаясь с окружением благодаря технике маскировки, замер часовой. Его фигура неподвижна, как статуя. Лицо скрыто сетчатой маской и белым тюрбаном, концы которого развеваются на ветру, словно призрачные ленты. За спиной — массивный свиток призыва, перевязанный грубой бечевкой. Его взгляд, обостренный концентрацией энергии, пронзает ночную мглу на километры вперед. Он не просто смотрит — он чувствует малейшее колебание вибраций в песке. Возможно были и друие, но парень их сейчас не видел. 

Внутри шатров жизнь течет по иным законам. Там, в полумраке, освещаемом лишь маленькими лампами на парафине, слышен едва различимый шелест бумаги. 

Незпдолго до появлен ия Сабито, подул пустынный ветер поднимая в воздух миллиарды песчинок. Где то его назыывают "маран". Они с сухим шорохом бьются о стенки шатров, напоминая шепот павших воинов. Но внутри круга фуин царит абсолютный порядок. Здесь каждый предмет — от маленькой фляги с водой до тяжелого марионеточного механизма, скрытого под брезентом — имеет свое место и предназначение. Ночной лагерь — это не просто место отдыха, это живой организм, затаившийся хищник, который копит силы перед броском.

Разумеется приближение такого импазантного воина, самоуверенного до безумия, не осталось без внимания и не было незамеченным, но по какой то причине его пропустили сюда. 

Старый пустынник не дернулся на вопрос Сабито. Дедуля продолжал медленно помешивать варево, затем постучал длинной деревянной ложкой по котлу и лишь после этого обратил внимание на пришельца. 

- Кто-то ищет смерти, пришедший гость... не званый, не прошеный. 

Его скрежечущий голос напоминал скрип запорошенного песком старого оружия. 

- Шел бы ты по добру. Незачкем беспокоить старого пустынника. Тут нет ничего для тебя. 

Последует ли его словам Сабито или решит продолжить разговор? Скоро узнаем. 

Для Сабито (миссия ранга В - "Знание - сила") продолжение

При движениях парня трое патрульных напряглись и рука одного даже потянулась за кунаем, но эскалировать далее пока не решился. Вперед выступил один из них, на вид самый старший. По видимому джоунин, а двое других его генины. 

- Без резких движений парень! Подделать протектор проще простого, а наши ниндзя кроме патрулей тут не шныряют! - предупредил его, однако получив знакомый свиток, все таки немного успокоился. Отбой ребята... свои!

Сделал жест рукой позволяя генинам раслабиться.

- Значит малышку докторшу ищешь? 

Он вернул ему свиток. 

- Мы с тем же заданием. Пятеро суток по пескам и все запасы на исходе. Ребята немного на взводе... Под конец нашли следы ведущие в сторону откуда мы пришли. Но уже не было возможности идти дальше. Пришлось вернуться. Примерно в десяти километрах отсюда. Но двигайся быстрее. Ветер пустыни быстро стирает все следы времени... и старайся не идти днем. Жара и сонцепек просто чудовищны! 

Его лицо было изможденным, высохшим как верблюжья колючка и заросшим щетиной. Глаза впали и в лунном свете казались почти пустыми глазницами обтянутого кожей черепа. 

- Удачи! 

На этом короткий разговор был закончен и вся группа не сговариваясь двинулась дальше. 

- Можешь попробовать распросить пустынных скитальцев, но не советую... зарево на горизонте огни их табора! - уже издали прозвучал отдаляющийся голос. 

И опять Сабито оказался на едине со своими мыслями и самой бесконечностью. Куда он пойдет? В лагерь пустынников или по следам группы шиноби? Температура заметно падала. Становилось холодно.