Подлунная земля лениво пробуждалась в дымках раннего утра, обвивая деревню пеленой хладного тумана. Отчужденный юноша, чье имя звучало словно жалобное эхо в тишине, неторопко и осторожно ступал по мощеным улицам, следуя в неизвестность, не задумываясь ни о своих страхах, ни о собственных предчувствиях — им просто не было в нем места. 

Кири, волглая по прихоти зыбкого марева и проглядываемая лишь малыми прорехами в завесе, отражалась в безразличии его очей полным опустошением и разочарованием. Шаг за шагом, Кагуя продвигался вперед, находя в себе лишь настойчивое желание разгадать собственную судьбу и ее смысл.

Каждое его движение полнилось мягкой грацией, будто каждый шаг тщательно продуман и расписан по нотам эфемерной мелодии. Каждый его вздох пронизывал воздух словно ветер, разносящий в нем неизбывные печаль и скорбь.

Улочки расчетливо оберегали фигуру в темной накидке, будто намагниченные ее редким присутствием. Туман, давно ставший визитной карточкой этого места, казалось, был соткан из чьих-то страхов, ведь неизвестность пугает любое осмысленное существо, обрекая на непонятные разуму трепет и тревогу. Но, вместо того чтобы утонуть в этой черной воде, исчезнуть в волне липкого ужаса всем своим естеством, Кимимаро хранил в своей душе покой. Юноша проникся этой дымкой, она кутала его и оживотворяла сердце, заключенное за ненормально упругой оболочкой. В туманном танце своих шагов он чувствовал себя существом, стоящим на границе реальности, возносящимся над прозаичной суетой повседневности чужих жизней. Незримость и неизведанность, и он среди них, символично бредущий куда-то вперед, стремясь наконец раскрыть глаза и увидеть путь собственной жизни. Он двигался в белесой пустоте ровно так же, как и проживал собственную жизнь — брел без цели в никуда, неспособный предположить даже на малую толику, что ожидает его впереди. Однако спокойствие легонько жало его сердце нежной рукой, потому что вопреки и до сих пор он продолжал идти.

Тихая улица, словно мимолетное иллюзорное отражение его прозябания, постепенно вводила Кимимаро в заколдованный лабиринт мыслей. И он продолжал свой одинокий марш, грезя хоть о какой-нибудь цели, к коей стремились его искореженные надежды.