Огонь и пламя. Едкий смрад дыма и кромешный смог, пеленой застилающий родовой дистрикт. Горячий пепел, несущий сакральный смысл. Отзвук потрескивающих углей сменялся пронзительным завыванием ветра, проносящегося сквозь изломанные контуры когда-то величественных строений. Мнимая идиллия благоденствия была коварнейшим образом нарушена, весьма вероломно. Сквозь завесу дыма едва проглядывались чёрные абрисы: горящее дерево, рухнувшие арки, обугленные символы гордости, некогда украшавшие стены клановых владений. Стены, на которых извечно реял символ, герб — двухцветный веер, теперь они были истерзаны хаотичными, витиеватыми трещинами, каждая из них — новая строка эпитафии. Стены, сквозь которые еле сочилась гарь и медленно оседающая копоть, но полотна с клановыми знамёнами не шибко торопились сдаваться, мерно истлевая и упрямо чернея в пепельной муке.

Сутолока и неконтролируемый хаос. Казалось, что во всём этом, лишь ему одному удавалось сохранять самообладание и безучастность — пугающую, неестественную человеческой природе, ни один мускул в его теле не дрогнул, безукоризненный лик, словно выточенный из белёсого мрамора, абсолютный, непоколебимый. Его исключительные когнитивные способности позволяли тотчас проанализировать произошедшее, сопоставив имеющиеся факты, в его черепной коробке естественным образом выстраивалась логическая цепочка.

Средь всего этого внезапного сумбура, пред ним «нарисовалась» знакомая фигура, обратившись к нему в язвительной манере, столь характерной ей.

— А следует? — сдержанный, холодный тембр голоса, тон, за коим отнюдь не было никакой эмоциональной окраски. Пальцы легко прошлись по правому плечу, смахивая осевшую сажу. Он сделал шаг в сторону, затем ещё шаг и вот, Учиха уже поравнялся с ней, остановившись сбоку, подле, указательный и большой палец его левой крепко впились в хрупкое запястье руки, кою она возложила на рукоять своей катаны.

— Не боишься пораниться, Ханами? — едва склонив голову набок, он исподлобья покосился на неё. — Полагаешь, что я имею к этому какое-либо отношение?