Когда его тело стало не более чем механизмом, Сасори впервые почувствовал, что действительно свободен. Он сбросил оковы человеческой плоти, которую считал пределом его существования, освободил себя от времени и болезней. Он стал не подвластным ни истощению, ни старению - идеал, олицетворение вечности. Мясо. Кровь. Нервы. Тело, что болеет, стареет, слабеет. Он разрезал себя вдоль и поперёк, вычищая слабости, заменяя бренное на вечное, плоти на структуру. Каждый шарнир был шагом к свободе. Каждая выгравированная пластина - отказом от навязанных природой границ.

И всё же теперь, сидя в полумраке среди собственных творений, Сасори ощущал не свободу, а тишину. Странную, глухую, вязкую тишину, будто воздух вокруг утратил смысл. Его тело не страдало. Оно не уставало. Оно было идеально. И всё же - где-то глубоко, в той части, которую он не мог заменить, не мог вырезать или сжечь, - жило напряжение.

Он ушёл от времени, но остался во власти структуры. Сменил одну клетку на другую.

Дни здесь шли медленно. Сейчас осознание этого стало более явным. Всё вокруг было по-прежнему: мастерская, инструменты, куклы - движение без направления и цели. Он мог творить сколько угодно, но сам не знал уже, для чего. Он не испытывал усталости, но чувствовал груз.

Вместе с отброшенными чувствами, он вмиг осознал. Оставаться здесь было более никчему, как и раньше. Он создал тело, неподвластное ограничениям, но оставался в границах пространства, которое ему не принадлежало. Эти стены, стены безымянного камня - не держали его физически. Но жизнь здесь... нет, существование, пребывание превратилось не более чем в привычку. Никакой привязанности он более не ощущал.

Он чувствовал - если останется, его замыслы начнут гнить. Не от времени, он более ему неподвластен,  от застоя. Искусство без выхода, без движения, без влиния или вызова превращается в украшение. В беззубую конструкцию, которой любуются, но которая ничего не меняет.

Он не произносил слов. Просто поднялся. Шарниры его ног работали бесшумно, плавно. 

Решение уйти не было бунтом. Не было гневом. Эти чувства его болеене трогали, н едвигали им. Оно пришло, как приходит осознание, что воздух, которым дышишь - чужой. Что стены, к которым привык, не дают опоры, а только ограничивают взгляд. Он больше не нуждался в утверждении своей принадлежности.

Дверь в мастерскую закрылась за ним беззвучно.

Никакого последнего взгляда, никакой паузы. Всё, что должно было быть оставлено, он уже оставил - раньше, задолго до этого шага. Всё, что когда-то казалось продолжением его рук, теперь было только мертво. Полезными, но пустыми.

Сасори вышел на улицу, встречая ранний вечер Ивагакуре.