Когда его тело стало не более чем механизмом, Сасори впервые почувствовал, что действительно свободен. Он сбросил оковы человеческой плоти, которую считал пределом его существования, освободил себя от времени и болезней. Он стал не подвластным ни истощению, ни старению - идеал, олицетворение вечности. Мясо. Кровь. Нервы. Тело, что болеет, стареет, слабеет. Он разрезал себя вдоль и поперёк, вычищая слабости, заменяя бренное на вечное, плоти на структуру. Каждый шарнир был шагом к свободе. Каждая выгравированная пластина - отказом от навязанных природой границ.

И всё же теперь, сидя в полумраке среди собственных творений, Сасори ощущал не свободу, а тишину. Странную, глухую, вязкую тишину, будто воздух вокруг утратил смысл. Его тело не страдало. Оно не уставало. Оно было идеально. И всё же - где-то глубоко, в той части, которую он не мог заменить, не мог вырезать или сжечь, - жило напряжение.

Он ушёл от времени, но остался во власти структуры. Сменил одну клетку на другую.

Дни здесь шли медленно. Сейчас осознание этого стало более явным. Всё вокруг было по-прежнему: мастерская, инструменты, куклы - движение без направления и цели. Он мог творить сколько угодно, но сам не знал уже, для чего. Он не испытывал усталости, но чувствовал груз.

Вместе с отброшенными чувствами, он вмиг осознал. Оставаться здесь было более никчему, как и раньше. Он создал тело, неподвластное ограничениям, но оставался в границах пространства, которое ему не принадлежало. Эти стены, стены безымянного камня - не держали его физически. Но жизнь здесь... нет, существование, пребывание превратилось не более чем в привычку. Никакой привязанности он более не ощущал.

Он чувствовал - если останется, его замыслы начнут гнить. Не от времени, он более ему неподвластен,  от застоя. Искусство без выхода, без движения, без влиния или вызова превращается в украшение. В беззубую конструкцию, которой любуются, но которая ничего не меняет.

Он не произносил слов. Просто поднялся. Шарниры его ног работали бесшумно, плавно. 

Решение уйти не было бунтом. Не было гневом. Эти чувства его болеене трогали, н едвигали им. Оно пришло, как приходит осознание, что воздух, которым дышишь - чужой. Что стены, к которым привык, не дают опоры, а только ограничивают взгляд. Он больше не нуждался в утверждении своей принадлежности.

Дверь в мастерскую закрылась за ним беззвучно.

Никакого последнего взгляда, никакой паузы. Всё, что должно было быть оставлено, он уже оставил - раньше, задолго до этого шага. Всё, что когда-то казалось продолжением его рук, теперь было только мертво. Полезными, но пустыми.

Сасори вышел на улицу, встречая ранний вечер Ивагакуре.

Искусство.

Люди пытаются вложить в это слово тысячи значений, но на деле их искусство хрупко, ничтожно. Они называют искусством картины, что со временем тускнеют и осыпаются. Скульптуры, что разрушаются под натиском дождя и ветра. Музыку, которая растворяется в тишине, едва успев родиться. Какое это искусство, если оно подвластно времени?

Настоящее искусство неподвластно разрушению. Оно не изменяется, не блекнет, не исчезает. Оно вечно.

Люди слишком слабые создания, чтобы понять это. Они ищут красоту в скоротечности, они говорят о том, что «мгновение ценно, потому что оно мимолётно». Как смешно. Они превозносят смерть, они романтизируют тление. Они называют искусством нечто, обречённое исчезнуть.

Но настоящее искусство не умирает.

Старик Сузукетачи разрешал оставаться здесь мальцу с огненно-рыжими волосами даже после закрытия. Сасори успел произвести уж слишком большое впечатление, а его не возрасту серьезный нрав не страшил торгаша оставлять магазинчик под его ответственность.

И без того немноголюдные улицы деревни стихали. Близилась ночь…

В мастерской царил полумрак. Узкие лучи заходящего солнца пробивались сквозь шторы, окрашивая стол в багряные оттенки, словно запёкшаяся кровь. Запах лака, древесной стружки и свежей краски смешивался с чем-то едва уловимо металлическим, спрятанным между инструментов. Но со стуком хлипкой двери силуэт мальчишки скрылся в подсобном помещении. Во всяком случае так называлось это помещение с вещами напоминающими мусор и отходы производства марионеток: обрезки кожи, шарниры, болты и гайки.

Сасори склонился над столом, его глаза скользили по безжизненному лицу. Оно было почти завершено - идеальный дубль его собственного, но более гладкий, застывший в вечности. Форма скул, наклон глаз, даже слабая складка между бровями, появляющаяся в моменты сосредоточенности, - он перенёс каждую деталь с точностью хирурга, воссоздавая не просто внешность, а саму иллюзию жизни.

Люди - хрупкие, слабоумные существа, привязанные к своей гниющей оболочке. Они цепляются за жизнь, зная, что с каждым днём становятся слабее, что их тела сдаются, что кожа дрябнет, мышцы теряют силу, а кости становятся ломкими. Они влюбляются, заводят семьи, строят дома, будто это хоть что-то значит. Будто это хоть что-то может оставить след.

Но всё разрушается. Всё исчезает...

Каркас будщей марионетки он вырезал из древесины секвойи - плотной, лёгкой, устойчивой к разрушению. В отличие от обычных марионеток, где древесина обработана только снаружи, здесь Сасори пропитал каждую деталь особым раствором, делавшим её устойчивой к влаге и механическим повреждениям. Суставы - это отдельная работа. Он использовал механизм на основе шарнирных соединений, но усовершенствовал их: каждое соединение внутри имело металлическую вставку и мелкие шестерёнки, позволяющие плавно двигаться, без резких рывков. Особенно он сосредоточился на пальцах: каждый сустав должен был сгибаться так же, как у настоящей руки. Сасори использовал тонкие, гибкие нити из стального волокна, заменяющие сухожилия. Они были покрыты слоем лака, чтобы оставаться гладкими.. настоящими.

Голая древесина выглядела бы слишком искусственно. Это не было очередной марионеткой, очередным орудием убийства... Здесь оне приложит не только труд, он вложит в неё всё своё естество.

Сасори медленно и тщательно шлифовал каждую деталь, убирая малейшие шероховатости. Затем он начал наносить основу - тонкий слой смеси лака и краски, создававших эффект полупрозрачности, как у человеческой кожи. Благо у бывшего мастера марионеток Сузукетачи здесь было целое раздолье. То чего не доставало Сасори он с лёгкостью обнаружит здесь.

Он работал слоями. Первый слой - базовый, придающий естественный оттенок. Второй - вырисовывались мелкие капиллярные прожилки, почти невидимые, но создающими глубину. Третий - с лёгким матовым покрытием, убирающим излишний блеск. Веки он сделал чуть тоньше, а в области под глазами создал лёгкие тени. Кукла не должна получится "живой", она должна заставить усомниться каждого зрителя, что в ней нет жизни, если те всё же прознают про "существо" пред ними. 

Самая сложная часть.

Сасори заранее подготовил стеклянные заготовки. Он использовал тончайшую кисть, чтобы нарисовать радужку, точно повторяя оттенок своих собственных глаз. Слои краски наносились также постепенно, а сверху - тонкая прозрачная плёнка, создающая эффект влажности. Но главная особенность заключалась не в этом. За каждым глазом был спрятан миниатюрный механизм, позволяющий менять угол взгляда. Это был сложный процесс: крошечные "рычаги", встроенные в глазные впадины, могли сдвигать зрачок при повороте головы марионетки. 

Когда он вставил глаза в заранее подготовленные впадины, марионетка, казалось, впервые посмотрела на него.

Позвоночник марионетки состоял из сегментов, соединённых гибкими металлическими пружинами, что позволяло ей двигаться неестественно гибко. "Живота" у марионетки не было. Там словно был отсек для чего-то. В груди же также был аккуратно вырезан пустотелый отсек округлой формы.

Сасори сделал шаг назад, разглядывая своё творение.

Он поднял руку - и марионетка повторилаНити Чакрыchakra(1) движение. Затем наклонила голову, чуть сощурила глаза. Реакция была мгновенной, плавной, почти естественной.

Он молчал... наблюдая за собственным отражением...

Марионетки - совершенство формы и функции. Они не стареют, не теряют своей красоты, не поддаются слабости плоти. В них нет страха, нет глупых эмоций, нет жалости. Только совершенство. Они остаются такими, какими их создали. Вечными.

Разве не в этом истинная суть искусства?

Почему люди так боятся вечности? Они цепляются за хрупкость своей природы, за идею, что смерть делает их жизни значимыми. Как нелепо. Они принимают временность как нечто неизбежное, потому что не способны её преодолеть.

- Я не такой.. Я сам стану искусством.

Эти вечные образы запечатленные в воске, дереве, металле и бог знает чем еще в мастерской сильно контрастировали с выползающими на каменные улицы сухими стариками, что сновали меж окон порой с самого утра. В то же время здесь оказывался и красноволосый.

      Возраст... Что он вообще значит? Опыт? Нет, точно не для юноши кукловода. Возраст - это приближение к иссыханию тела, разума, потеря всего, что обрёл и мог обрести. Зачем тебе весь твой опыт, если через пару десятков лет твои кости предадут земле или пеплу. Оттого опыт нужен лишь тем, кто... 

Ивагакуре кажется куда ближе по духу Скорпиону. Камень, без внешнего воздействия, живёт практически вечность - отличный ориентир для стремления живой душе.

Для любого Чикаматсу это заведение станет самым главным местом в деревне. Удивительно, что верхушка решила позаботиться об этом, или быть может тут дело в другом... Верно, совсем в другом. Здесь работал Сузукетачи, известный мастер создания марионеток, который работал и в Суне. 

— Удивлён. Как поживаешь, Сузу?~ — в кокетливой манере говорит парень, вызывая негодование этого мрачного мужчины. 

Их общение было всегда таким. Так или иначе, Багровый закончил все свои дела здесь и пришло время возвращаться обратно. Парень покинул мастерскую, отправляясь снова на улицы района.