Извечная мгла расступается перед ним. Воздух ленно обтекает мускулистое тело влагой, поблескивая редкой каплей на темных одеждах. Волглый хлад неусыпно липнет к глазам, коже, утяжеляет каждый из вздохов, десятикратно отягощая поджарую фигуру. Туман — привычный спутник для всякого, кто удостоен деланной чести занимать место «клыка» этой деревни, самостоятельное существо, союзник, кой в одночасье оборачивается противостоящей силой, стоит только встать на пути более способного. Простые люди, не отмеченные ни шансом обуздать чакру, ни стремлением занять роль оружия в ином виде, являлись кровью этих мест, но шиноби — ее клыки, оскаленная пасть, рвущая плоть чужими намерениями.

Грязь на земле изо дня в день скрывается за вязкими клубами, вбирая в себя затхлые запахи сырости, крови, явления самой смерти. Она исчезает за идеально чистым полотном, лишь выжидая момента, чтобы явить себя воочию, равно как и «клыки», чьи руки запятнаны алой не меньше, чем черная россыпь под ногами.

Забуза безразлично взирал на силуэт застывшей перед ним кучи плоти, на лживо перспективное мясо, кое вопреки закону отбора умудрилось протянуть нить своей никчемной жизни до хитая на лбу. Сосуд, только до поры носящий в себе что-то отдаленно напоминавшее существование, распластанный по земле силой в чужих руках. Хрупкий. Бессмысленный. Ни на что не пригодный и слабый. Туман заберет и его, стоит только подождать.

Неистовый давно привык к подобным вещам, он слишком часто наблюдал, как чужой огонь тонет в этой серой пелене, мерно угасая за глазами жертвы. Гаснет, низводится до пустоты за последним вздохом, оставляя за собой лишь пустую оболочку, что сделает землю на порядок грязнее. В этом не было ни печали, ни радости — просто приятие естественного порядка вещей. Но каждая смерть обдает туман тяжестью, потому что питает его плодами этого жестокого отбора.

Хаку едва ли шевельнулся где-то позади. Почти беззвучно, не выдав себя даже преградой в «течении» белесого марева над землей. Но он и без того ощущал его присутствие с самого начала.

Легкий, мимолетный, едва уловимый взгляд, кой карие смогли заприметить, неспешно скользнув в сторону показавшейся фигуры, заставляет сомкнуть веки в порицании. 

Этот мальчишка понимал его как никто другой. Ему не было нужды объяснять, почему сталь должна разрывать мясо, почему сильные всегда вынуждены сводить счеты со слабейшими, перед ним не нужно оправдывать свои поступки и мотивы — он не нуждался в бессмысленных словах. Они оба видели, как устроен этот мир. Забуза знал наверняка, что Хаку видит слабость лучше других, потому что и сам когда-то был таковым. Мальчик понимал, насколько мала та грань между жизнью и смертью, и как легко через нее переступить, если твои руки неспособны держать меч.

Он не стал обременять свой инструмент вопросами, не решился нависать над ним взглядом, предсказывая его излишне мягкосердечный жест. Только лишь вновь устремился к телу чуть округленными глазами, только лишь методично тряхнул пальцами свесившейся руки, позволив чужой крови соскользнуть в невесомость пунцовыми каплями, только лишь мысленно вырезал из себя еще одну малую толику человечности.

Секунды за молчанием, и взгляд сходит с бездыханного тела на очертание, склонившееся над еще одной безликой кончиной, и безразлично проходится по чужим пальцам, прильнувшим к стеклянным глазам, дабы отпустить мертвого через обычай. Привычное движение — слишком привычное для этих мест.

— Ты, как всегда, слишком добр, Хаку, — слова приглушенно срываются с губ за белым бинтом, натянуто хрипят металлическим налетом легким нареканием, не вкладывая в них и доли укора. В изречении лишь факт. Как нечто неизменное, с чем уже давно вынужденно смирились.

Этот мир не заслуживал ему подобных. Слабые и безвольные, они не могли понять такую доброту. Они не были ее достойны. А он слишком много отдавал тем, кто не имел в себе способности это даже оценить. В этом скрывалась его глупая ошибка — думать, что все вокруг такие же, как и он сам.

Этот грязный мир, нечистота на дне выгребной ямы, был недостоин Хаку. Слишком кровавый, слишком жестокий, слишком гнилой до собственных основ. Момочи без зазрения совести использовал таких, как этот парень, жадно впивался в их мягкотелость, ломал, коверкал до неузнаваемости, отравляя человечность. Хаку же был идеален — обманчиво хрупким, на вид беспомощным в своей женоподобности, но вместе с тем смертельно опасным. И однажды этот мир попробует его сломать во второй раз. Он знал это так же хорошо, как знал, что никогда не позволит этому случиться. Ведь сломанные инструменты никому не нужны.

Сыскав на пути оставленного всем миром, Забуза решил сделать его сильным, сделать продолжением своей руки и меча, используя уникальный геном в собственных целях. План был слишком идеальным в черном намерении, но что-то в его реализации пошло совсем не так. Слишком чистый и невинный для этого жестокого мира, словно первый снег, который вскоре растопчат шаги случайных прохожих, воцарился лейкомой на очах, что узрели в орудии нечто большее.

— Хватит тут торчать, — ровно и лениво он произнес последние слова, кои могло услышать тело на земле, прежде повернуться к выходу из переулка. — Пошли.

Истое проявление законов этого мира остается позади, растворяясь в полутьме сизой завесы.