***

Золотой раскрой мерно тонет за горизонтом, пятная небосвод своим мерклым касанием через алые переливы. Фигура в черном мягко ступает через лесную чащобу, иной раз вдыхая полной грудью сырость и гниль осенней листвы, иной раз смятенно приподнимая взгляд на карминовые просветы, затесавшиеся за редкой густотой древесных крон... иной раз бессознательно вздрагивая всем телом и мыслями пред отзвуком слов старейшего, кои висят в памяти сточенным до обоюдной остроты металлом. Сточенным непроизнесенным императивом, который он не вправе игнорировать и осуждать по праву крови в собственных жилах.

Тишина стоит эфемерной стеной. Безмолвная явь давит своим притязанием подобно водной толще, что стесняет грудь живой сущности в глубоководье. Оно сжимает грузом своего присутствия. Оно просачивается в самые потаенные уголки рассудка, извлекая из них, словно сок из винограда, весь ранний энтузиазм, восторг и излишнюю самоуверенность человеческого естества, вскормленного бравадой старших о превосходстве крови клана над другими, вынуждая систематически ощущать собственную ничтожность, чувствовать себя чистой от крови рукой, что самообманом возомнила себя давно запятнанным палачом.

Левое пястье, накрепко окрученное белоснежным бинтом по самое плечо, как предзнаменование во плоти, время от времени впадая в бесконтрольный, едва ли видимый, но отравляющий уверенность тремор, методично подрагивает в пальцах, отзываясь на эхо в голове со слов старших языков о видении мира, кой не имеет прав на существование. Заказ на жизни из иного клана — отточенное лезвие, занесенное над смирением учтиво склонившейся головы. А он сам — руки на эфесе, что имеют обязательство привести этот деспотичный металл в движение. Отец бы сказал, что подобная роль — великая честь. Честь, приведенная гласом лидера до почести, коя достижима не всеми именами клана. Но, нутро вопреки раздирает противоречием, ощущением, что подобное признание — лишь польза для тех, кто стоит выше. Клан, отец и все, кто так или иначе пышет слепым патриотизмом в отношении собственного рода, всегда молвили о важности подобных поручениях, о чистоте в крови и долге перед именем Учиха, но...

Шиноби или же просто ничем непримечательный человек, было не столь важно, сколько миссий выполнено и сколько наград и признаний получено. И первые, и вторые — прежде всего люди. Чьи-то товарищи, родные, сыновья или дочери, братья или сестры, отцы или матери. Еще вчера никто из них и представить не мог, что скоро отдаст свою жизнь, а сегодня ближайшее из мест погребения обзавелось еще одной могильной плитой. Жутко понимать, что твой обыденный мир может в одну секунду просто исчезнуть, рассыпаться бесцветной пылью и навечно угаснуть. Всего лишь мгновение — и ты исчезаешь в чьих-то воспоминаниях, кои тоже когда-то растворятся в земле. А небесная дымка все так же будет плыть по извечно живому небосводу, птицы продолжат распевать свою звонкую песнь, и все вокруг будет по-прежнему, ничего не изменится и не прекратится даже после одной смерти. А тот, кто угас огоньком за грудью, никогда этого не узнает. И хуже всего, когда ты тот, кто украл этот огонь, потому что только ты сможешь увидеть то, что происходит после смерти, переняв на себя все горечи и сожаления угасшего. 

Шаг, лишенный всякого звука, награжденный лишь иллюзорными отзвуками, надуманным эхом, вел его по тропе. По левое плечо, чуть впереди, следует Иэмото, старший джонин, его безмолвный напарник на этой миссии. Следует настолько тихо, что мальчишка даже не слышит шороха его иссиня-черных пол, свисающих из-под серого жилета. По правое — Ёки, руководитель группы, ко всему безразличный в глазах, но противоположно разговорчивый.

— Миссия простая, — голос Ёки звучит на манер закаленной стали — сухо, холодно, отрывисто, — Ищем членов указанного клана. Голубые глаза, светлые волосы. — прищур черных касается сперва свитка у пояса генина, а затем и его лицо. — Понял?

Саске только едва ли кивает головой, искоса вглядываясь в глаза напарника. Простое... Просто найти. Просто убить. Убить... Никто из них, ни Иэмото, ни Ёки, ни уж тем более старейшина, не произносят этого слова открыто, потому что все понятно и без него.

Сверток пергамента у пояса кажется тяжелее, чем любой другой груз. Тянет к земле не физическим весом, но негласным приказом переступить всякое человеческое. Чернила прикрывают монотонной чернотой неудавшиеся судьбы. Кровавые, безжалостные, призывающие пронзить себя непоколебимым, холодным взглядом.

Его рука непроизвольно тянется к рукояти чокуто за спиной.

Хлад оружия успокаивает.

Пустота...