Выслушивая речи пятихвостого, Хан чувствовал, как его обдаёт пар. Он туманом окутывал местность вокруг лошадеподобного создания, которое сейчас высказывало свои собственные взгляды на то, что случилось и что было ранее в том числе. Хану оставалось только слушать, внимая речам хвостатого демона. 

- Почему... - он сцепил зубы, сжал кулаки. - Сначала я винил себя в том, что ни на что не способен. Мизука утверждал, что печать слишком сильна, и вряд ли я смогу нормально овладеть силой джинчурики. В итоге - я остался позади, как аутсайдер. Конечно... Возможно, проблема в том, что я не мог воспринимать тебя как личность, что тоже живёт отдельно, и вряд ли будет довольна таким раскладом. 

Он решил говорить откровенно. Пусть в свои четырнадцать у Хана были собственные амбиции и взгляды, он всё же умел высказываться прямо, но чаще - молчал. Но сейчас молчание не имело смысла. Или же - имело? Ведь после своих слов он просто сомкнул уста, и всматривался в фигуру биджу. Он пытался понять, почему ему сейчас не так страшно, как тогда, когда он очутился среди кошмарного сна, когда его нервы были на пределе, и было похоже, что сейчас, вот ещё мгновение, и тьма поглотит его. Хан пытался добраться до мысли, что именно позволило Мизуку откинуть свой учительский долг. Он вслушивался в тон и речи Кокуо, и анализировал всё случившееся. 

"Ты ведь хочешь сказать, что никто из нас не виноват в том, что случилось. Виноват - только Мизука, и те, кто решился на подобный шаг. На то, что бы продать нас куда-то, отдать, словно вещь, и рассматривать - словно вещь..." - в голове мимолётно прозвучало слово "сосуд", которое ранее появилось на губах Мизуки. Да, он сосуд для силы - оружие для деревни, но Хан был не готов к тому, что бы рассматривать себя так. Он - живое существо, человек, у которого были свои мечты и стремления. Он любит песочные печенья, любит наблюдать за закатом, любит в конце концов - одиночество, когда ему ничего не мешает. Любит горячие источники, когда пар обдаёт кожу, и тело не скрывается слоями одежды. Любит лесистую местность, о которой остались томные воспоминания из детства. Для него это всё - обычные вещи, которые не имеют значения для Мизуки. И для всех остальных - тоже. 

Биджу наклонился, опустил голову, посмотрел в глаза Хана, который казалось пребывал в тильте, не отвечая на внешние раздражители. Его карие глаза внимательно всматривались в голубые - пятихвостого. 

- Значит, сейчас ты спас меня. От мастера, который хотел меня убить, и которому я верил. Ты, которого я до этого обвинил, - он сказал это как-то сухо и без сентиментов. - Я понял. 

Потом выдохнул, сел на пространство, что можно было бы назвать землёй. Ярость улеглась, злоба как-то поутихла. Словно сейчас он понял, что это всё не имеет никакого значения. Лишь на миг, на краткий миг в этом мире вне времени и пространства он мог позволить себе расслабиться, после долгих тренировок. изнурительных упражнений и тяжкого бремени презрения, что он чувствовал на себе. 

- Думаю, - он чуть пожевал губу, - я так и не научусь никого ненавидеть. Даже сейчас, когда мне надо было бы злиться на Мизуку, я не могу понять, что хочу чувствовать по отношению к нему. Скорее - презрение. Он шиноби - но это не перечёркивает того, что он - человек. Человек, которого я считал своим наставником... Но который, судя по всему, считал меня такой же "вещью", как и тебя. Так что - нет. Пусть... Мне пока и страшно, пока я нахожусь тут, и смотрю на тебя, но не думаю, что это - ненависть. 

После этого нависла тишина, которую Хан разорвал через пару мгновений:

- Можешь помочь мне? Я хочу, что бы Мизука понял, насколько он ошибается. Я не боюсь нанести ему вред. Я просто не способен на это - мне не хватает сил. 

Признание собственной слабости - дорого стоит, но сейчас Хан осознавал, насколько близко он ко смерти. А умирающий от жажды в пустыне - принимает воду из чьих угодно рук.