Отточенная кромка тихо скользнула по ножнам, предвещая скорый удар отблеском на хладном металле, и он резко потянулся глазами вправо, встречая их безразличной чернотой два кроваво-алых огня в чужих очах. Лицо остается неподатливым, уподобляясь куску льда. Ни один мускул в его чертах не дрогнул перед звучным знамением. Он не стал давать лишний повод, отвечая силой в собственных глазах. Лишь его запястье, по другую сторону от сородича, едва двинулось от тела, чтобы своевременно принять клинок на лезвие из чакры молний. 

Эксцесс все явнее звучал минорной нотой, нарастая в каждой клеточке тела сгустившимся напряжением. Но нарочито спокойный голос властно звучит именем алчущего крови, и гарда вполголоса ударяется о ножны. Как и брюнет, расслабляется в руке, возвращая взгляд на главу клана.

Тщеславие. Высокомерие. Неоправданные амбиции того, кто восседает в тени имени, кое зияет над связными с ним кровью повелительным словом. Все его по имени безвозвратно запятнано слабостью и пороками. Имя подобно клейму на коже, кое не срезать и не прижечь раскаленным железом. Двумя цветами оно сияет на спине каждого в этом оскверненном квартале. Оно проистекает от начал в его собственной крови. Оно держит его на цепи подле чуждых ему идеалов.

Слова звучат твердо. Холодно. Высокомерная фигура роняет их с уст, как и подобает лидеру сильного рода. Но страх отчетливо поскрипывает в сердцевине этих красивых речей, что, должно быть, должны воззвать к патриотизму юнца, что и сам до конца не может решить, чья из сторон ненавистна ему больше всего: деревня, возведенная двумя клановыми началами, двумя абсолютными силами среди прочих, из коих одна со временем заняла вторые роли, ежась своим наследием в изоляции, или же собственный клан, что не гнушается убивать своих же за малейшие просчеты и вольно принимает место слабейшего, плетя интриги в темноте. Последнее подтверждалось почти что обнаженным мечом и словом, нарушающим тишину залы.

Запрет звучит как приговор, но проникает в разум намерением наконец склонить чашу весов в пользу одной из зол.

Учиха соскальзывает взглядом в пол, когда зал вновь окутывает тишина, и разворачивается к главенствующему спиной, намеренно наступая ногой на лист с посланием. Белесый материал вминается в дощатый пол, как и его начертания, говорящие о чести.

Эхо тихих шагов приближается к выходу, сёдзи вновь скользит по рамам, открывая путь внешнему свету, и он исчезаетШуншинchakra(50) , совсем тихо просвистев в вышину.