Солнечное злато радушно испещряло центральную площадь селения, лениво проскальзывая по ее тенистым переулкам, цветастым крышам и возведенным в поднебесье шпилям, благосклонно ниспадая и на радость в улыбках, вальяжно плывущих по благоустроенным аллеям в абсолютной безмятежности.

Вопреки неуемной алчности змеиных глаз Коноха вновь полнилась упоением жизни, подобясь полноводному ручью, размеренному и тихому, насыщенному чистотой не запятнанных в крови вод. Там, где-то внизу под лазурным небосводом, где беспечные столпотворения плавно растекались по узким улочкам, больше не было места горю или отчаянию, внушенным погибелью множества жизней, что без доли сожаления отдали свой свет жертвенному алтарю во благо собственного дома. Люди, ныне обремененные разве что непосильным выбором между непреодолимостью низменных желаний, лишь за малую толику времени посеяли на своих некогда траурных лицах ростки надежды и счастья. Надежды и счастья, кои лежащие в гнилой земле никогда не смогут достичь своими навечно угасшими душами.

Серость и мрачность толпы, казалось, в одночасье истлела по воле неурочного времени: кто-то не упускал ни единой возможности осыпать тишину сплетнями, скрываясь в благодатных тенях от слишком щедрого жара солнца, а кто-то — нес в себе мимолетное бремя приятной усталости, оставив за плечами успешно выполненное задание, наверняка с искренностью сочувствуя тем, кто только готовится сделать шаг на пути к внеочередной миссии. Чада, еще совсем юные, чтобы осмыслить тяготы прошедших дней, и прочувствовать на собственной коже ношу взрослой жизни, с неподдельным счастьем в глазах, искрой, что только до поры хранит детский разум от черноты горькой действительности, благодушно носились вокруг взрослых, только дополняя светлый антураж смешливыми голосами и их яркой звучностью.

Финал экзамена по всем ожиданиям должен был принести торжество и триумф, но в конечном счете повлек за собой лишь смерть и разрушения. Однако спустя всего несколько недель деревня вернулась к должному порядку, сокрыв в могилах всю черноту минувших дней, снова обернувшись тем светлым пятном из детства, что однажды въелось в память и несмотря ни на что отказывалось затираться. Но… Все это — всего лишь один большой обман, греза, кою никогда не достичь, как бы того не хотелось. И угольный взгляд, искрящий гневом и тревожными сомнениями, взирающий на городскую панораму откуда-то с высоты, только лишний раз убеждался, что жизнь в подобной иллюзии никогда не позволит достичь целей, кои с самого детства выступают единственной причиной, чтобы просто дышать.

И тем не менее, это временное убежище, затворенное раскидистой кроной векового дуба, было прекрасным местом, чтобы предаться одиночеству и побыть в собственных мыслях — без опасений, что кто-то помешает.

Юноша уже потерял счет времени, сколько сидел в неподвижной задумчивости, с едва ли видимым отвращением скользя по окрестностям. Небесное светило, редко проходящее желтизной сквозь густую зелень листвы, местами освещало его бледноватый лик, иной раз сменяя тень светом, словно сам эфир размышлял вместе с ним. На высоте исконного древа, почти что у самой вершины на массивных ветвях, тишина казалась исключительной, лишь слабый шелест листвы, шепот ветра и восклицания детей откуда-то снизу изредка нарушали ее непреложное молчание.

Облеченный в больничную одежду, изорванную, потертую и местами грязную от скоротечного боя, истерзанный самыми болезненными ранами на собственной гордости, Учиха методично жал в кулаке не ограненный камень, в надежде хотя бы на малую йоту облегчить свою участь и выместить сочащийся гнев собственного бессилия. Его пустой взгляд неторопко проходился по окрестностям мерзкой ему идиллии, иной раз отражая в глазах одновременно напускное равнодушие и едва ли сдерживаемый хлад гнева.

Пять лет… Уже пять лет он неприкаянно ищет силу, из раза в раз преднамеренно принося себе боль от крови прошлых лет. Но с каждым годом, месяцем, неделей, днем… мальчишка сам того не замечает, как его взор теряет ясность, затягиваясь непроницаемой пеленой из сплошной черноты, коя сквозь время только набирает силу и придает сердце страданиям, покрывая разум смоляной круговертью одиночества и злобы. И с каждым вздохом оставленные пережитым раны становятся все глубже, сочась темнейшей кровью, отзываясь мыслями о мести в голове и горечью с непостижимой болью — в глазах. Болью непостижимой никем другим, но свершившуюся через чужие руки. 

Саске вспоминал те дни, когда казалось, что деревня и впрямь могла стать его домом, а товарищи — опорой. Встречал в раздумьях смазанные обрывки мыслей, кои тщетно пытались убедить, что Коноха когда-нибудь и впрямь сможет утратить все напоминания о алом росчерке прошедших лет, что нити, кои каждую ночь тянут назад и заставляют оборачиваться на обмякшие тела матери и отца, наконец оборвутся и уступят место свободе… Но эти мысли принадлежали уже не ему, ныне в их голосе слышалось только слабое эхо, мало-помалу гаснущее в жажде мести. Однако цели, казалось, безвозвратно увековеченные ядом в подкорке, иной раз ослабляли свою хватку, толкая куда-то вперед — подальше от бездонной пропасти отмщения.

Узы, связи… Они всегда тянут на свет, без пощады рвут на куски между черным и белым, вынуждая каждый раз перешивать себя на новый лад, сменяя только цвет нитей.

Брюнет резко отводит взгляд, лишая себя вида городской панорамы, и крепко смыкает веки, находя малую пригоршню наслаждения в теплоте повеявшего ветра. Ветер воспоминаний, давший старт былым ощущениям, искрящим в разуме не хуже всполохов молнии на небесном покрывале. Но, не все из них несли в себе что-то хорошее — большая часть покрыта ядом черных красок, взывая из прошлого предсмертными криками и тяжелыми потрясениями.

Треть жизни Учиха ступает с мыслями о мести, окруженными гневом и презрением лишь к одному человеку. Иной раз предвкушение последнего вздоха этого человека охватывало без жалости, вынуждая считать все остально ничем не значащими вещами. Вещами, что в дальнейшем только меркнут и становятся темнее, выпадая из жизни. Желание занести лезвие над шеей старшего брата давно въелось под кожу, скручивая сердце подобно змеям, сжимая то до черного оттенка. Но путь, что ранее был избран, в конечном счете привел в совсем другое место — к связям, что все чаще порождают один лишь гнев и светятся, как вспышки, обнажая слабость. Все это кажется нелепым, немыслимым…

Последние годы все перемешали в голове, уподобляя мысли и ощущение негативам, наложенными один на другой. Поставленная цель, былые убеждения — все медленно и даже незаметно потеряло всякую ценность. И там, где ранее преобладали одни лишь мысли о мести, проявились кардинально противоположные, ирреальные в сравнении с давно минувшей ночью. Они толкали на другой путь, затмевая собой все изначальные варианты. Дитя, охваченное болью потери, выбрал своей дорогой одну лишь месть, закрепив решение клятвой самому себе, что никогда в жизни не станет с нее сходить. Но узы, накрепко связавшие с товарищами, время от времени сталкивали с личных устремлений, лишь отдаляя смерть от человека, который заслуживает ее больше всего. Все то время они незримой стеной, предательски и неощутимо, оттесняли виденье чужой погибели назад, к пропасти сознания, с намерением навечно похоронить его в забытьи. Однако как бы не пыталась это эфемерная стена уничтожить росток тьмы, произрастающий из прошлого, смоляные корни вопреки продолжали сближаться с сердцем, чтобы впоследствии укутать его в черноте и превратить в кусок бесчувственной смолы.

В глубоких раздумьях, намеренно проводящий перед внутренним взором нескончаемую вереницу фрагментов мыслей и воспоминаний, он продолжал играть роль недвижимого изваяния, облокотившись о древесный ствол с поджатой ногой в левом колене, лишенный света нахмуренными веками… сминая в кулаке камень до уже кровавых ссадин. Неизвестно, сколь бы еще длились его копания в собственных промахах и ошибочных поступках, если бы не резкое ощущение, что редкий луч света больше не теплит бледность лица. Былая тишина неожиданно уступила место завыванием ветра, и резкий холод пронесся по его взъерошенным волосам. Черные как смоль глаза наконец открываются свету и парнишка ведет их к небу, натыкаясь на хмурую тучу, уверенно плывущую по небесному куполу. Совсем малую в размерах, но слишком черную и непоколебимую, чтобы налезть на солнечный диск и сдержать его золото.

Саске сжимает камень в руке еще сильнее, до налившейся белизны на костяшках и тихого скрежета костей в пальцах. Угрюмо наблюдая за жалкими потугами солнца обуздать серое пятно на голубом холсте, он тихо хмыкает, невольно проводя близкую параллель между своей судьбой и судьбой светила. Ведь оба они сейчас слишком слабы.

— Слишком слабый… — это слово, произнесенное вполголоса, резало слух не хуже, чем сталь прорезает плоть. Данная клятва, заставляющая искать для себя одну лишь силу, осела в голове навязчивой кровавым потеком. Клятва, кою он ненамеренно почти позабыл, день за днем теряя ее из поля зрения. Свет лучей обязан укротить затянувшую ее черноту, как и он в будущем обязан укротить свет жизни собственного брата и напоследок ухмыльнуться над его обмякшим телом.

Необузданный поток воспоминаний, кой подобно остроте лезвия, которым Учиха Итачи разрезал нить жизней родителей и всего рода, рвал нутро на куски — непомерно больно и жестоко. 

Понаблюдав за небом пару мгновений, он с легким оскалом едва ли потряхивает головой, пытаясь навести в сознании хотя бы долю порядка. Его взгляд падает на камень на раскрывшейся в легком треморе ладони, а затем касается черного ворона, усевшегося почти что у его ног.

Ворон цвета черной смолы глазами-углями смотрел на него, едва склоняя голову набок. Будто пародируя птицу, Саске склонился на тот же манер, смотря тому прямо в два черных провала. Долгие и молчаливые мгновения они обменивались ничего не значащими взглядами, пока Учихе не показалось, что птичьи глаза сверкнули зловещим кроваво красным цветом. Одно легкое движение руки тут же отправило камень в сторону ворона. В нем не было ни малейшего желания оборвать жизнь не повинной птицы, но имело место устремление ее прогнать. Камушек глухо ударился о щербатость древа, и пернатый сорвался с места под громкое гарканье, унося себя прочь.

Проводив черные перья взглядом, он заметил, что стало гораздо светлее, нежели минуты назад. Вновь приподнимая голову к небу, он больше не видит черноту на лазури — вышина была чиста, как были чисты и его намерения.

Саске поднимается на ноги, последний раз осматривает развернувшееся на горизонте селение и снова замирает, натыкаюсь грустью собственных глаз на зеленый лист, стремящийся вниз перед ним, плавно выкручивая кульбиты и пируэты. Черные брови съезжаются к переносице над безжалостно поблескивающими глазами. Его пальцы сами по себе в легкой дрожи тянутся к символу его дома, но в итоге сжимаются в кулак и свешиваются вниз. Брюнет смыкает глаза, поворачивается спиной и исчезает в резком прыжке.