Одним грубым рывком он разогнал затхлый воздух бара, пропитанный стойким кислым запахом табака, пота и алкогольного перегара, несясь в сторону девушки, словно течение горной реки, готовое без жалости и сожаления расколоть на своем пути любые камни. Явь размывалась перед чернотой его округленных глаз, одержимых фантомным запахом новой крови, в покорстве отдаваясь около пиковым скоростям, коих, казалось, будет достаточно, чтобы огрубевшие пальцы ощутили на себе бархат изящной шеи незнакомки. Но, Хозуки, словно черная глянцевая змея, вновь сделала ход в кардинально противоположную сторону его замысла, ускользая из поля зрения и уклоняясь от вытянутой вперед руки.

Забуза прозрел еще в полете, открыл свое холодное сознание новоявленной реалии, согнав с зениц кровавую пелену, когда темная фигура мгновенно растаяла под столом смазанным силуэтом в одном безупречном движении. Этого курьеза было достаточно, чтобы сделать выводы, что перед ним не обычная девушка, но умелая куноичи. Простые люди, не отмеченные ни шансом обуздать чакру, ни стремлением стать оружием в ином виде — являлись кровью это деревни, но шиноби — были ее клыками. И неназванная определенно занимала свое место в клыкастой пасти Киригакуре: отточенные навыки читались легкостью и плавностью в каждом ее движении, а сама она будто сверкала остротой лезвия, присущей каждому оружию этой страны. До этого Момочи не взял в расчет ее акробатические навыки, подошел к делу легкомысленно и неосновательно, но сейчас он действовал почти что на полную, а итог все был одним. Хозуки среагировала немедленно, выдавая боевой опыт, тесно сплетенный со своим прошлым. Даже если неофициально, но она могла носить звание шиноби только из-за своих способностей — этот факт глупо было отрицать.

Еще до того как налететь на проскальзывающий по замызганному настилу стол, он спешно скосил сощуренные глаза назад, с интересом наблюдая за беловолосой. А когда его ноги почти что беззвучно соприкоснулись с краем округлой крышки, вынуждая стол чуть покоситься и тихо скрипнуть в местах крепления, Забуза замер, едва ли подогнув колени. Он напрягся каждой мышцей своего тела, ожидая вероятный удар в спину, но его не последовало. Смолистость его глаз взирала через плечо на то, как стройная и обманчиво хрупкая фигура перемещается на потолок, а после — вызывающе смотрит в его сторону, снова дразня мешочком со звонкой.

— Опять убегаешь… — с явной издевкой звучит его уже и не такой уж сухой голос, — Ты что, больше ничего не умеешь?

Под еле слышимый звон последовательных ударов монет о древесину, неистовый наконец выпрямился, развернулся к девушке лицом, окидывая оценивающим взглядом ее обтянутое черными тканями тело, при этом не забыв задержаться на тех его частях, кои ранее были незримы из-за подола. Каждая монета, отблескивая блеклым светом, срываясь к полу, находила в нем лишь безразличие — он будто смотрел сквозь них.

— Ты могла попытать удачу и ударить меня в спину, — его взгляд впился в синеву ее глаз зазубренной иглой, — но вместо того решила покрасоваться. В этой деревне нас учат убивать с самого детства, а потом испытывают это умение экзаменом на выживание.

На перевязанном бинтом лице моментально проявились очертания хищной улыбки, навеянной воспоминаниями о том, как было весело резать товарищей, с коими когда-то приходилось делить хлеб и свои самые сокровенные мечты.

— Только не говори, что у тебя нет сил перешагнуть через себя и убить другого человека. — его глаза на пару мгновений смещаются выше, скользят по женскому нижнему белью цвета темной лазури, проходятся по оголенной бледности и красоте бедер, завершая свой путь на стройных ногах — И ты правда чего-то пыталась добиться этим?