Воздух над Конохой дрожал от зноя, превращая листву деревьев в неподвижное изумрудное марево. Куноичи из клана Учиха, чья кожа казалась почти фарфоровой на фоне иссиня-черных волос, ощущала, как тяжелый, раскаленный день давит на плечи, словно чужая враждебная чакра. Путь от полигона был долгим, и пыль дорог осела на ее темной одежде с высоким воротником — символом гордости и закрытости ее семьи.

Река встретила ее прохладным вздохом. Здесь, в тени плакучих ив, мир казался иным — тихим и защищенным.

Она двигалась с грацией, присущей только мастеру тайдзюцу. Длинные волосы, освобожденные от просоленной потом повязки, рассыпались по спине густой волной. Девушка сбросила сандалии и немногочисленную одежду, подставляя ветру своре полуобнаженное, в меру мускулистое и весте с тем изящное тело, обремененное лишь нижним бельем, под дуновение прохладного ветра. Прохлада воды, коснувшаяся щиколоток, заставила её на мгновение замереть, а губы — дрогнуть в редкой, едва заметной улыбке. Затем медленно зашла в воду, пока та не коснулась ключиц, и замерла, прислушиваясь к биению собственного сердца. В этот миг, в звенящей тишине знойного дня, она перестала быть «оружием клана». Вода была единственной силой, способной охладить тот внутренний жар, который каждый Учиха несет в себе с рождения — пожар чувств, который либо согревает, либо сжигает дотла.

Она опустила ладони на поверхность воды, глядя на свои пальцы, покрытые мозолями от кунаев и ожогами от техники Огненного Шара. Здесь, в прозрачной глубине, эти следы войны казались чужеродными. Впервые за долгое время она позволила себе не держать спину прямой. Плечи опустились, и тихий, почти беззвучный вздох сорвался с её губ, растворяясь в шелесте ив.

Наклонившись к самой воде, она увидела своё отражение. На мгновение ей показалось, что из глубины на неё смотрят глаза тех, кого больше нет. ШаринганШаринган() невольно активировался, окрашивая мир в кроваво-красные тона, но она тут же зажмурилась, прогоняя наваждение.

Ей хотелось смыть не только пыль, но и ту тьму, что неизбежно копится в сердце каждого, кто познал силу глаз, пробуждаемых горем. Она зачерпнула воду и прижала ладони к векам, чувствуя, как холод проникает под кожу, усмиряя жжение проклятого дара.

Легко вздохнув Инари легла на спину, позволив воде заполнить уши, отсекая все звуки внешнего мира. Теперь она слышала только приглушённый гул реки.

Вода нежно касалась её шеи, просачивалась сквозь распущенные волосы, и в этот краткий миг куноичи почувствовала себя невесомой. Она была не Учиха, не шиноби Конохи, не целью для врагов. Она была просто живой. Одинокая слеза, горячая и соленая, выкатилась из уголка глаза и мгновенно затерялась в бескрайней прохладе реки, словно сама природа приняла на себя часть её невысказанной боли. Над лесом пролетела птица. Прекрасный ворон с подбитыми мудростью прожитых лет, белизной, перьями. Она улыбнулась, вед вороны были давними союзниками Учиха. Тень её крыла скользнула по лицу девушки, но та не вздрогнула. В это жаркое, ленивое мгновение она нашла то, чего не могла дать ни одна техника и ни одна победа — милосердное забвение.