Сунабару повернулся с медленной, почти звериной грацией – не всем телом, а лишь слегка, ровно настолько, чтобы старик увидел единственный горящий янтарный глаз в щели между окровавленных бинтов. Песск скрипел под его сандалиями, как кости перетираемые жерновами, а ветер шевелил полы его хаори, обнажая на мгновение цепи, опутывающие руки.

Его глаз – холодный и бездонный,  – скользнул по старику, изучая, взвешивая, вычисляя сколько криков тот сможет издать перед тем как захлебнётся песком. Ни сострадания, ни даже презрения – лишь клинический интерес естествоиспытателя, рассматривающего под микроскопом дрожащую инфузорию.

Старик стоял неподвижно. В его морщинах застряли крупицы песка, будто сама пустыня постепенно поглощала его. Он говорил правду – Сунабару чувствовал это по дрожи в старческих руках, по тому, как его голос трещал, как пергамент. Правда была скучна. Но то, что скрывалось за ней...

— Ты ошибся, старик, — его голос был похож на скрежет камней в песчаной буре, — Я не спаситель.  

Бинты на его лице шевельнулись, обнажая на мгновение искажённый шрамами рот. Что-то похожее на улыбку.  

Между ними повисла тишина, густая, как кровь сочащаяся в песок. Ветер внезапно стих, будто сама пустыня затаила дыхание.  

— Но если шакалы действительно гнездятся на западе... — он нарочито медленно провёл языком по потрескавшимся губам, — ...я мог бы... прибраться...

Его цепи звякнули, когда он развернулся, оставляя старика в одиночестве. С каждым шагом его силуэт терял чёткость, растворяясь в мареве, словно мираж.  

Где-то вдади заскрипел колодезный журавль – пустыня готовила свои песчаные жернова.  

Голодные жернова. 

И Акума шёл накормить их.