Он безразлично наблюдал за телодвижениями Итачи, словно перед ним высилась не человеческая синергия из плоти и крови, но всего лишь тень очередного безразличного ему образа, бездушная марионетка — блеклая, но все еще оставляющая в воспоминаниях слишком яркий из следов.

Каждый шаг звучит в голове эхом его же собственного голоса из детства, эхом его же смеха, эхом его же восхищенных слов о человеке, кой сейчас выходит на бледный отсвет с холодной отчужденной маской на лице. И этот детский голос осыпается мелкой крупицей, растворяясь в жестокой тишине, нависшей над ними после отзвука голоса, коим говорит уже давно чужой ему человек. И теперь, после всего, что когда-то было, его присутствие лишь действует на нервы. Эмоциональный лист пуст, но взгляд бездушных глаз напротив каждым мгновением выводит на его белесой глади алую линию, от коей хочется вцепиться в этот хладнокровный лик.

Уголок губ едва ли движется, словно на устах наливаются слова, но вместо этой бессмыслицы Саске поджимает губы, позволяя Итачи ощутить весь вес своего молчания. Безразличие в очах медленно затягивается веками, кои погружают взгляд во мрак, чтобы не видеть этот холодный налет на лице, что когда-то отвечал одной лишь улыбкой. Бездушная марионетка с заледеневшим фасадом с чертой, за которую ему больше нет хода, — его старший брат, его реалия, чьи узы на жестокую забаву провидения не разорвать, каким бы непреодолимым ни было желание.

— Ты все такой же, — его голос звучит ровно, даже отрешенно. Но фраза несет в себе скрытые смыслы, почти что обвинение, укор, пронизанный разочарованием не столько его нынешним, сколько той горсти детской наивности, что даже спустя года не удалось из себя искоренить.

Мысли путаются в единый моток. Прошлое, настоящее, задуманное будущее — все скручивается одним узлом, чье биение ударяет по вискам не хуже гулких ударов за грудью. Едкое чувство раздражения поднимается волной, окрест пятная рассудок. Оно просачивается в мышцы, натягивая их подобно струне, готовой порваться от первого же неугодного слова.

Как и много лет назад, он хочет сорваться с места, обрушить весь груз недосказанности на фигуру напротив, но вместо исполнения сокровенных желаний Саске просто остается на месте, стягивая пальцы в кулак под белоснежным рукавом. 

Где-то на подкорке сознания восстает очередной шлейф образов. Но каждая из них — осколок одного единого прошлого, кое невозможно склеить и на кое невозможно смотреть слишком долго без рисков порезаться. 

Брюнет размыкает веки, медленно моргает в старании оторвать от себя эти назойливые рудименты минувших дней.

— Ответь на мой вопрос, — слова срываются с губ холодной, жесткой интонацией. — Что видят твои глаза, когда ты смотришь вокруг, старший брат?