Шершавая ладонь, загрубевшая в жестокости и крови, напоенная чужими смертями, словно могильная земля, все еще ощущала в своих объятиях неизъяснимую нежность, казалось бы, безукоризненной и ничем не оскверненной кожи. Эфирная чернота его пальцев едва ли вминалась в белоснежный бархат миниатюрного запястья, обдавая холодом и черствостью, скверня своим мозолистым видом, грубо остриженными ногтями и старыми шрамами, подобно грязными следами случайных прохожих на первом снегу — чистом и обманчиво невинном для этого жестокого мира.

Побуждаемый злонравием и чернотой собственных желаний, Забуза как и прежде касался Хозуки с особой осторожностью, но настолько неподатливо, что едва ощущал своей кожей ритмичное биение тоненьких венок, веявших жизнью по притязательному зову бесстрастного своими ударами сердца. 

Его смоляные брови в немом раздражении постепенно сближались к переносице, двумя валунами нависая над темным янтарем угрюмых глаз, утонувших в бесплотных тенях и смотревших вперед, будто в попытке пронзить дымку, как игла с нитью плотную ткань. Звучание каждого ее слова резало его терпение изнутри, кололо льдину сознания на осколки раскаленным клином, заставляя пальцы если не смыкаться сильнее, рискуя выбить из ее ручонки глухой хруст костей, но напрягаться и периодически подрагивать. Надоедливые вопросы, отнюдь не лишенные присущих ее характеру острот, безостановочно налипали на слух, а Момочи стоически противостоял им фасадом безразличия и отстраненности, тяжело ступая по кровавой земле Кири, с каждым шагом приближая беловолосую к эфемерной руке смерти. Вопрос крылся лишь в том, кого она дотронется — ее или же его?

Невзирая на требования прояснить чужие мотивы, Хозуки все еще по собственной воле оставалась в его власти, обрекая себя на участь слепого котенка, коего ведут в неизвестность. Захотела бы — вырвалась и убежала. Вознамерилась бы — попыталась бы и вовсе лишить его жизни, тогда или же сейчас. Но этого не происходило. Забуза не считал необходимым реагировать или отвечать на фривольное пустословие, поскольку видел в них не желание обрести ключ к пониманию происходящего, но всего лишь поползновения его уколоть. Однако неистовый был слишком толстокож на ее даже самые острые слова. 

Шиноби считал, что девушка и без изъяснений понимала, по какой тропе ее вели, и куда эта тропа в конечном итоге приведет. Но, ведомая сильной и требовательной рукой, должно быть, и в самом деле не осознавала, что их дорога оборвется в предсмертном вздохе и луже крови. Она так рьяно желала расставить все точки над «Ё», что две безликие тени остановились посреди улицы, отдавшись серости и влаге, все еще висевшей в воздухе.

Груда мышц, укрытая черной тканью без рукавов, наконец нехотя развернулась к Хозуки. На ее последний вопрос он ответил лишь хмурым взглядом глаз, скользнувших по всему ее телу с головы до ног. Красива, изящна и грациозна, обманчиво хрупка, женственна и вместе с тем, — он был уверен, — смертельно опасна. Перед ним стояла девушка, способная одним своим присутствием вытащить напоказ самые порочные человеческие желания. Несущие в себе только один смысл. Стройная девица — с идеальной, словно точеной ангельским резком, фигурой. Но, такие, как он, не имеют права показывать искренние чувства. Он — не знающий пощады убийца, неспособный на что-то иное. Такие люди не могут созидать, лишь проливать кровь, лишать жизни и быть причиной самых горьких слез. Так что все ее изречения о собственной красоте были ему пусты и даже немного забавны.

— Имена, — протянул он с блеклой усмешкой, щуря глаза, точнее, он не усмехался, но она отчетливо слышалась в его голосе, — Не имеют смысла. Один из нас скоро сдохнет от рук другого. И я не собираюсь позориться, получив в драке преимущество только из-за того, что у тебя нет оружия, Хозуки. — имя ее клана Забуза произнес медленно, брезгливо — будто выплюнул горечь, скопившуюся на языке.

Его глаза еще в баре подметили, что незнакомка не имеет при себе даже набедренной сумки, где мог бы скрываться кунай. А жизнь, утратившая свой свет в бою из-за него с голыми руками, — вовсе не триумф, но страшный позор. 

Момочи в очередной раз проскользил зеницами по черноте одежд девушки, на пару мгновений задержавшись на подоле ее платья, и тихо усмехнулся сквозь остроту своих зубов.

— Надеюсь, убегать и светить собственными трусами — не лучшие твои умения. И, — он заглянул в синеву ее глаз своими, воспылавшими недобрым огоньком, — Можешь не двигаться, я сам обо всем позабочусь.

Грубые пальцы только крепче сомкнулись на нежности запястья, и Момочи резко подхватывает беловолосую на руки, приподнимая ту над землей, скользнув свободной рукой под колени. В следующий миг два темных силуэта исчезлиШуншинchakra(30) с улиц, заставляя туман едва ли взволноваться и разойтись редкими клубами во все стороны от неожиданно образовавшейся пустоты.