Десять минут прошли в гнетущей тишине, нарушаемой лишь приглушенными рыданиями детей и скрипом половиц под поспешными шагами. Жена купца, с окровавленным платком, прижатым к неглубокому порезу на шее, помогала своему мужу подняться. Тот, с разбитым, опухшим лицом, молча ковылял к двери, опираясь на жену. Старший сын, очнувшийся от обморока, держал за руки младших сестер, чьи лица были мокрыми от слез.

На пороге женщина остановилась и обернулась. Ее взгляд, полный немой ярости, упал на фигуру Момочи Забузы, безучастно наблюдающего за их изгнанием.

— Пусть твоя душа никогда не найдет покоя, — прошипела она, голос дрожал от ненависти. — Пусть каждый камень этой проклятой деревни обратится в прах под ногами тех, кому ты служишь. Я даю клятву — мы вернемся. И когда вернемся, это будет не за товарами или деньгами. Это будет за твоей головой, Момочи. За головой каждого, кто сегодня стоял и смотрел.

Она выпрямилась, в последний раз окинув взглядом прихожую, где на полу темнели пятна крови ее мужа, где валялись осколки фарфоровой вазы.

— Прощай, дом, — тихо сказал мальчик, сжимая кулаки.

Соседи, все еще толпившиеся на улице, расступились, пропуская семью. Никто не произнес ни слова утешения. Лишь старик в халате перекрестился, глядя им вслед. Женщина, кричавшая о патруле, отвернулась, пряча лицо в ладонях.

Плач детей в доме купца внезапно сменился тихим всхлипыванием. Старший мальчик, лет десяти, стоял в дверном проёме гостиной, его лицо было бледным от ужаса, но в глазах горела ярость. Он видел, как холодная сталь ножа прижимается к горлу матери, как отец лежит на полу, истекая кровью из разбитого носа.

— Отпусти маму! — крикнул мальчик.

Не дожидаясь ответа, он схватил первую попавшуюся вещь — тяжёлую фарфоровую вазу с каминной полки — и ринулся вперёд. Его движения были неуклюжими, полными детской ярости и отчаяния. Ваза, которую он едва мог удержать в руках, представляла скорее психологическую, чем реальную угрозу для опытного ниндзя.

Снаружи, за окнами, соседи замерли, затаив дыхание. Женщина, кричавшая о вызове патруля, прикрыла рот ладонью. — Боже мой, он же ребёнок... — прошептал кто-то из толпы. 

Внезапно из одного из домов на окраине квартала донёсся грохот падающей мебели, за которым последовал женский крик и детский плач. Сначала в соседних окнах зажглись огни, потом на улице появились первые фигуры в ночных халатах и пижамах. Соседи выходили из домов, перешёптываясь и указывая на дом купца.

— Опять эти ниндзя, — прошептал пожилой мужчина, кутаясь в халат. — В прошлый месяц точно так же было у семьи Танаки.

Группа из трёх молодых мужчин осторожно приблизилась к окнам освещённого дома, пытаясь заглянуть внутрь сквозь полуприкрытые ставни. Один из них тут же отпрянул, бледнея.

— Там кровь... и дети плачут.

— Кто-нибудь, вызовите патруль! — крикнула женщина средних лет, уже поворачиваясь к своему дому. — Нельзя же просто стоять и смотреть!

Но большинство соседей лишь переминались с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе. Страх перед ниндзя, даже своими, деревенскими, был сильнее сочувствия. Они знали — вмешательство в дела шиноби могло стоить жизни. А над крышами домов, почти сливаясь с ночным небом, медленно кружила крупная хищная птица, будто наблюдая за разворачивающейся внизу драмой.

- Ты, ты... - прозвучал глухой голос женщины, когда прямо у неё на глазах пролилась кровь любимого мужчины вперемешку с громким плачем о спасении в лице беззащитных детей. Женщина схватила острый нож, а после ринулась прямо в сторону Мамочи, стараясь пронзить его острием кухонного ножа, лишь только крик её души отчетливо звучал в подсознании Забузы, который решил попросту послужить настоящему злу, обретая непостижимое Величие, - Будь ты проклят Мамочи, я проклинаю тебя и всю твою семью, - прозвучал истеричный голос, прежде чем клинок застыл прямо перед боком Забузы, что увлеченно избивал истекающего кровью Купца.