В мире есть те, кто использует, и те, кого используют.

Исключительный, смиренный инструмент, за коим, зачастую, стоит самодовольный, невежественный самодержец. Быть шиноби — значит быть инструментом в несведущих руках других.  Он — нож, заточенный под чужую руку. Он не выбирает, в чьей ладони окажется, ему ведомо лишь давление перстов и направление удара. Ему неведомы причины, но знакомы последствия. Когда рука стяжателя судорожно дрожит от страха или алчности, сталь всё равно делает своё дело. Никто не спрашивает, хочет ли он резать. Хотеть — роскошь тех, кто использует.

Рокот стали, отзвуки хруста костей, пустые взгляды тех, кому выдали хитай-ате раньше, чем они поняли, зачем живут. Не задавать лишних вопросов. Их учат молчанию ещё до того, как они заговорят, а повиновению — раньше, чем понимаю. Им с ранних лет внушают, что отсутствие желаний — это свобода, избавляющая от боли разочарования. Пустота… в ней эхом отражается чужая воля, и этот звук принимают за собственный путь.

Те, кто наверху, называют это необходимостью. Замарать руки? Нет, им достаточно кивка, и это сделают другие. Их война пахнет обработанной целлюлозой на пергаменте, чернилами и оттисками печатей, тогда как чужая жизнь заканчивается отнюдь не благоуханием фимиама, а затхлым запахом металла и крови. Автократ редко видит лица: они мешают считать потери допустимыми. Цель оправдывает средства.

А орудие в свою очередь становится обветшалым, инструмент изнашивается и неминуемо стареет. Сталь тускнеет, кромка крошится и его выбрасывают, лукаво называя это «завершением службы».

Но иногда, в момент между приказом и ударом, возникает пауза… и в ней, шиноби чувствует вес собственного лезвия, и если в этот краткий миг он понимает, что он сам волен выбирать направление — происходит смена парадигмы.