Реджи смотрел на монету в раскрытой ладони, не двигаясь и не прикасаясь к ней, словно на что-то грязное. Лицо оставалось спокойным, почти ленивым, но что-то в его взгляде угасло. Не то чтобы разочарование, скорее отвращение. Ожидание рухнуло, оставив внутри ту же пустоту, что и всегда. Повисшее в воздухе молчание тянулось дольше, чем позволяла обстановка. Он провел языком по пересохшим губам и только потом негромко, почти устало выдал:

— Ты правда решил, что дело в деньгах?

Альбинос усмехнулся, коротко и глухо, без какого-либо намека на веселье. — Ты слушал, но не слышал. Деньги — это просто метафора. Дешевая, как и все в этом цирке. Настоящее — то, как ты реагируешь. Насколько ты живой. А ты...

Алые глаза презрительно сузились.

— Ты слишком сухой, слишком правильный. Даже не защищаешься — стоишь и проглатываешь. Правильный мальчик, воспитанный на сказках про печи и восходы. Стоишь, говоришь правильные слова, и думаешь, что этим компенсируешь все остальное. Ты как статуя у ворот: красиво стоишь, говоришь красивые слова — и думаешь, что это жизнь.

Реджи медленно выпрямился, убирая руку с плеча Хатаке. Пальцы скользнули по вороту его куртки, а затем он резким движением провел ладонью по своим волосам от лица к затылку, словно стирая с себя налипшее раздражение.

— Я ожидал, что ты вспыхнешь. Огрызнешься, а не начнешь оправдываться. Хотя бы попробуешь мне врезать. Хоть что-то... А ты — как камень. Смирение — вот твой ответ на все. Вот ради такого Данзо и строит свои печи. Ради застывших фигурок, которые называют себя людьми.

Реджи взглянул на монету еще раз и криво усмехнулся. — Оставь себе. Считай ты ее заработал своим смирением.

По сути, разговор можно было считать оконченым, если только Хатаке не решит в итоге воспылать и что-нибудь выкинуть этакое, ведь простыми словами возникший конфликт точек зрения было не решить.